Не был уверен, что это филины, но и другого объяснения не находил. А крики повторились. На этот раз кричала не одна птица, а две. И обе громко хлопали крыльями, видимо, отбивали себе место в гнезде. Но теперь их крики не были так страшны и Катерине. Олег гладил ее волосы и что-то говорил, говорил. А Катя не спешила отстраниться от его теплой ладони, слышала, как ровно и гулко бьется его сердце, и себе на удивление думала о том, что вот она прильнула к парню, размякла, растаяла и ей так хорошо. Но она скоро опомнилась и почти оттолкнула Олега: «Что вы сотворили с моей прической?», стала поправлять ее. А Олег в свою очередь смутился; он хотя и имел опыт разнообразных отношений с женщинами, но никогда в других случаях так не робел перед ними и не боялся их гнева. Тут же он испугался не меньше, чем внезапного крика филинов, залепетал что-то в свое оправдание — нечто вроде такого:
— Но позвольте, сударыня! Сами же вы кинулись ко мне в объятия и чуть не столкнули с утеса!..
— Кинулась, и что же из этого следует?.. А к кому же мне больше кидаться, как не к вам?..
И они засмеялись.
Олег снова привлек ее и гладил волосы, но теперь уже Катерина от него не отстранялась.
Ночь окончательно вступила в свои права; землю плотно окутала темень, а в вышине ярче засверкали звезды. Долина скрылась от глаз, и только ожерелье озер, словно потухшие глаза засыпающих зверей, бесплотно светилось в пространстве. Над ними поднимался остророгий младенчески молодой и яркий месяц.
— Вы Мухе верите? — раздался вдруг голос Катерины.
— Мухе?.. Пока я вижу одну физиономию и глаза. Душа его закрыта. Но, видно, сам он ничему и никому не верит. Тревожно смотрит на нас и с какой-то нежной отцовской болью. Чувствую, и сам он, как и мы, не знает, кто и как подкатит под него мину. По всему видно, и у них, в органах, идет борьба каких-то групп и кланов. Вот так и все теперь в нашем государстве — в государстве, где нет государства.
— Не жалеете, что уехали из Америки?
— Я оттуда еле ноги унес. Промешкай я еще день-другой и оказался бы в наручниках.
— То есть — как?
— А так. Составили бы строгий график: кому, откуда и сколько перебрасывать денег, и — ни шагу в сторону. Правда, я и в этих условиях нашел бы средство работать на Россию, но это была бы несвобода — как раз ее-то я больше всего и боюсь.
— Вы, верно, не знали тогда всей вакханалии, творящейся у нас в России?
— Всего-то не ведал, но кое-что мне было известно. Знал уже, что наш новый президент тоже не свободен. И, может быть, он более не свободен, чем мы с вами теперь. Мы хоть знаем, кому служить, какому Богу молиться, а он и до сих пор не знает, в какую телегу прыгнуть; я по всему вижу — не решил он еще твердо, какую взять сторону. А у нас с вами компас есть, мы знаем, куда нужно плыть, какого берега держаться.
— Но если это так, то что же он за человек, наш президент? Как это можно — быть главой государства и не знать, какому клану, какой группировке служить? Вдруг встает и заявляет: передела собственности не будет! А у нас и школьники знают, что собственность вся российская жулью в руки перешла. Так как же его понимать? — жулью он будет служить, а не народу? Ведь у нас нет такой властной или олигархической группировки, которая бы служила интересам России. Какого лидера ни возьми — вертухай какой-то. Я раньше верила Зюганову. Почти все офицеры нашей милиции голосовали за него. Мы перед выборами шептали друг другу на ухо: голосуем за коммунистов. И голосовали. Но потом стали присматриваться к этим вожакам оппозиции: что ни человек, то и мерзавец. Тулеев, Руцкой, Подберезкин — все оказались предателями. Раскололи, ослабили патриотическое движение, еще раз опозорили перед всем миром компартию. А недавно и Селезнев, один из главных новых коммунистов, предал Зюганова. Да и сам Зюганов... Кому-то из наших сказал: меня пугает ваш радикализм. Слово «русский», как и все картавые, засевшие в Кремле, произнести не может. Благороднейших патриотов — Макашова, Миронова, Кондратенко — знать не желает. И к нашему всеобщему любимцу Лукашенко нежности не питает. Так что же он за человек, этот секретарь новой компартии?..
