Олег слушал Катерину, а сам вычислял по звездам стороны света. Поднимал над головой руку и пальцами улавливал направление слабого теплого ветерка: он дул с запада. И к средине ночи становился теплее. Там, на северо-западе,— Полоцк, Новополоцк, города братской Белоруссии, древние крепости западного славянства. Рядом — Польша, а там — Германия... Тоже ведь места, где селились арии, наши праотцы. Их дух, кажется, витал над вершинами скал, служившими естественной загородой для замка, построенного тоже славянами. Война, прошумевшая в этих местах полвека назад, рождалась в умах ненавистников нашего рода, самых злобных сатанинских сил, свивших гнездо в банках Америки, тех же сил, которые и затеяли в России перестройку. В сущности, и это — война, да еще более коварная, чем те, которые носились огненным смерчем в здешних местах не однажды, и не дважды, а много раз. Иные битвы дотла опустошали славянские земли, а вот какой урон нанесла бесшумная, коварная война нынешних дней — этого еще никто не знает. На что уж Олег слывет среди друзей неунывающим оптимистом, но и он сейчас задумался: выстоит ли Россия?.. Не сойдет ли на нет славянская цивилизация?.. Ведь никогда еще против нее не шли такими дружными рядами все силы мирового зла.
— А я позволю себе,— обратился Олег к Катерине,— высказать смелую мысль: я верю новому президенту. Он — молодой и не захочет делить судьбу с такими вселенскими негодяями, как Горбачев и Ельцин. Я где-то читал, что враг, взошедший на русский престол, не может скрывать своей сущности более пяти лет. Пять лет — и он виден, как на ладони. Горбачева тоже увидели через пять лет. И у Ельцина был такой же срок. А уж после пяти лет их как огнем палила народная ненависть и они держались только на штыках многочисленной охраны. Но заметьте: они взошли на престол в почтенном возрасте; их одолевали немощь и болезни. Они если бы и увидели пагубность своего пути, но сил для крутого разворота у них уже не было. Сталин в последние годы правления понимал гибельность философии интернационализма и хотел покончить с ней, но ему уж было за семьдесят. Молодые демоны быстро свернули ему шею. У нашего президента есть запас прочности. Он недавно кинулся на Гусинского, да только удар-то получился слабым. Подержал вражину два дня в тюрьме и выпустил. По молодости не рассчитал силы; он хотя и дзюдоист, но тут промахнулся. Да и не с японской хитростью нужно кидаться на нашего противника, а идти с рогатиной, с которой деды и прадеды наши ходили на медведя. От нашего русского кулака не однажды падали народы и государства, ложились под ноги русских солдат Париж и Константинополь, Будапешт, Бухарест, Прага и Берлин.
Кате нравилась страстная горячность своего друга, он каждым словом подтверждал и ее убеждения. Ей тоже хотелось верить новому президенту. Судьба дала ему шанс заслужить любовь и благодарность соотечественников. Ну, как же не воспользоваться таким шансом!..
А Каратаев продолжал:
— Вот ведь что интересно: я никогда не боялся собственной смерти; ну, умру и умру. Все умирают, и я умру. Но как только в голову влетела мысль о возможной погибели моего народа — во мне все перевернулось. Я от этой мысли похолодел, небо стало черным, и я на все стал смотреть печальными глазами. А мне еще кто-то сказал: да, народы умирают. Это естественно. И что удивительно: чаще всего погибают большие народы, носители великих культур, создатели цивилизаций. Сошли на нет ацтеки — аборигены Америки, храбрейшие и благородные ассирийцы, ушли в небытие римляне. Я как-то открыл томик Пушкина и на первых же страницах прочел его юношеское стихотворение «Лицинию». И там есть такое место:
О Ромулов народ, скажи, давно ль ты пал?
Кто вас поработил и властью оковал?
Квириты гордые под иго преклонились,
Кому ж, о небеса, кому поработились?
(Скажу ль?) Витулию. Отчизне стыд моей,
Развратный юноша воссел в совет мужей;
Любимец деспота сенатом слабым правит.
На Рим простер ярем, отечество бесславит;
Витулий римлян царь! О стыд, о времена!
Или вселенная на гибель предана?
Я это стихотворение перевел на английский и однажды прочел одному старому профессору — из ирландцев, приглашенному военными для работы над новой ракетой. И сказал ему, что Пушкин написал это стихотворение, когда ему было пятнадцать лет. Профессор покачал головой, заметил: «Жаль, я не знаю русского. Хотел бы читать Пушкина на его родном языке». И потом еще проговорил:
— Гений часто и сам того не понимает, как он глубоко и мудро мыслит, подчас заглядывает на сотни лет вперед. Я всерьез верю, что языком гения с нами говорит Творец. Иначе как можно понять, что пятнадцатилетний юноша, никогда не бывший в Америке, мог предсказать на две сотни лет вперед будущее американского народа. Ведь это он о нас писал. Мы, американцы, устроили себе такую жизнь, которая нас же и погубит.
— Американцы? — удивился я.
