– Ну-у… – протянула Беллина. – В общем, да, мой хозяин и его матушка хотят, чтобы в доме висел портрет Лизы. – При упоминании свекрови своей госпожи Беллину бросило в жар. – А сама Лиза… Она грустит по-прежнему. Не думаю, что ее занимают мысли о портрете. Но что вам за дело до этого? Я ни с кем о заказе не сплетничала и не собираюсь.
Дольче огляделась – не подслушивает ли кто? – и на всякий случай заговорила еще тише:
– Беллина, а что ты вообще собираешься делать?
Это был весьма уместный вопрос. Порой по ночам, лежа на узкой постели в тишине, Беллина спрашивала сама себя, чего она хочет, и ответы почти не менялись. Она хотела рассеять тьму и скорбь в душе своей госпожи. Хотела видеть, как благополучно растут дети Лизы, и удерживать Бартоломео от неразумных поступков, пока он не повзрослеет. В конце концов, хотела найти себе цель, выходящую за рамки жизни в доме Джокондо, за рамки жизни Лизы, за рамки собственной жизни. И возможно – кто знает? – однажды найти любовь. Последнее казалось несбыточной фантазией.
– Ты же не передумала быть нашим соглядатаем? – не отставала Дольче.
– Я… – начала Беллина и замолчала. Ей было хорошо известно, что у фратески есть свои люди среди прислуги во многих состоятельных домах, что она не первая и не последняя, кто может делиться сведениями, так сказать, изнутри. Но она давно поняла, что ее связь с фратески когда-то была обусловлена желанием заслужить одобрение Стефано, а теперь это желание кануло в прошлое. Она покачала головой: – Нет. Но мне казалось, что сейчас, когда Пьеро Содерини пожизненно избран главой правительства, можно более не опасаться, что Меди… то есть что
– Откуда тебе знать, что можно более не опасаться? – сказала Дольче. – Ты не бываешь на наших собраниях, потому и не в курсе событий. К тому же самые важные сведения о Медичи, может статься, добывать надо вовсе не в Риме. Может статься, они у тебя под носом.
Беллина внимательно изучила неотстиравшееся пятно на кафтане Бартоломео и снова опустила его в мыльную воду. Несколько долгих минут две женщины работали в полном молчании.
– А ты по-прежнему ходишь на собрания у берега реки каждую неделю? – спросила Беллина.
Лицо Дольче вдруг просияло, рот расплылся в улыбке:
– Да, но вовсе не потому, что я так уж предана общему делу. Я хожу туда ради того, что происходит после собраний. Помнишь Ванни, старшего сына чесальщика шерсти?
Беллина хлопнула подругу по плечу тыльной стороной мокрой руки:
– Да ладно! Неужто ты влюбилась?
Дольче кивнула:
– Ванни обещал, что мы поженимся, как только они с отцом уладят все хозяйственные дела и подпишут бумаги с нотариусом. Произойдет это, конечно, не очень-то скоро, но лучше поздно, чем никогда. Я все-таки отделаюсь раз и навсегда от своего старика.
– Да ты что? – Беллина слушала подругу, открыв рот. – Вот знала же я – ты что-то скрываешь! Ты покинешь дом старика-хозяина? Но твоя семья служила Сальвини поколениями! Матушка твоя сама тебя к ним привела.
Дольче всплеснула руками:
– Тс-с-с! Молчок об этом. Я никому, кроме тебя, еще ничего не говорила. А что матушка? Она уже умерла, а я старику Сальвини не вещь какая-нибудь и не рабыня, он не может заставить меня служить ему вечно. Коли я собралась замуж, ему меня не остановить, я вправе принимать решения самостоятельно. Не рабыня я, Беллина. И ты тоже.
Беллина, забыв закрыть рот, молча смотрела, как Дольче поднимает корзину с выстиранным бельем и пересекает площадь. Вечернее солнце, вынырнув из-за облаков, пролило на крыши домов свет оттенка золотистого шелка, и внезапно весь город озарился сиянием.
Золотистая аура еще витала в воздухе, когда Беллина часом позже вышла из дома Лизы. Она направила свои стопы к речному берегу, не задумываясь о выборе пути – ноги сами несли ее протоптанной дорожкой по узким переулкам города. Во внутреннем кармане холстяной юбки лежали обугленные косточки Джироламо Савонаролы и тихонько постукивали ее по бедру, легкие и хрупкие, словно птичьи.
Некогда, еще пару лет назад, они казались ей реликвиями, святыми мощами, обладающими чудотворной силой. Теперь же для Беллины этот почти невесомый груз был всего лишь следствием решения, принятого в помутнении рассудка.
Она вышла из тенистых переулков к набережной реки Арно. Вечер был холодный, ветерок покусывал щеки. Беллина вдыхала запах, который он приносил, – смесь аромата полевых цветов вокруг Флоренции, запаха речной тины и зловония кожевенных мастерских. На набережной она остановилась. Сверкала в вечерних лучах солнца река Арно, и пестрый Понте-Веккьо лоскутным одеялом тянулся на другой берег.
Беллина задумалась о Дольче и ее намерениях начать новую жизнь, покинув дом хозяина, которому она столько лет служила. У подруги будет любимый муж, свой собственный дом и совсем иное будущее, не то что они обе раньше себе представляли у колодца для стирки. Дольче намекнула, что и Беллина тоже может изменить свою судьбу, однако Беллине в это верилось с трудом.
