– Меня они мгновенно заподозрят, а на вас не обратят внимания. Вам нужно доставить шифровку, написанную на клочке бумаги. Вы положите ее в карман и просто… отправитесь на прогулку.
– А что в этой шифровке?
– Только то, о чем вы уже знаете, – пожал плечами Рене, – местонахождение бесценных музейных экспонатов. Если нашим людям в Париже не удалось избавить нас от немцев, – он снова указал на окно, – мы должны сами позаботиться о сохранности коллекции… и о собственной безопасности.
Анна смотрела на директора, холодея от страха.
– Я все сделаю, – сказала она наконец.
– Отлично! Однако вы должны понимать, что все-таки очень рискуете…
– Я понимаю, – кивнула Анна и указала на стоявшие вдоль стен ящики. – Мы все рискуем с того самого дня, как покинули Париж. Объясните подробнее, что от меня требуется…
Портрет синьоры. Знаменитым он меня точно не сделает.
О синьоре придется на время забыть. Буду откладывать завершение работы, пока возможно. Вместо этого надо сосредоточиться на фреске для гонфалоньера Содерини и его правительства. На эту фреску возлагаю я все свои надежды. Определенно, у меня больше шансов войти в историю, создав шедевр на стене зала, где заседает совет Флорентийской республики. К тому же гражданам Флоренции уже не терпится увидеть первые наброски. На мостовой перед Санта-Мария-Новелла собирается толпа. За монастырской оградой я слышу их голоса и смех. Сколь же часто беру я на душу грех гордыни, но кажется, это единственный способ протоптать себе дорожку к новым заказам.
Папский зал в монастыре стал нашей мастерской и выставочной галереей. Одна половина зала завалена листами плотной бумаги, карандашами, перьями и сырьем для изготовления кроликового клея. Некоторые мои подмастерья еще сидят высоко на лесах, соединяя на стене фрагменты картона, которые должны сложиться в огромную композицию, занимающую всю ее поверхность. Конструкция лесов получилась хрупкая, но она и не предназначена для того, чтобы долго служить нам. Юнцы быстро освоили спроектированные мною уникальные леса, которые складываются и раскладываются, поднимаясь и опускаясь на нужную высоту.
Когда мы наконец приступим к созданию фрески в Палаццо-Веккьо, этот огромный картон, состоящий из множества листов, будет служить нам своего рода трафаретом, прикрепленным к стене. И леса можно будет легко перевезти на другой конец города. Как только переберемся в Палаццо-Веккьо, мои подмастерья начнут грунтовать стену для фрески. Мне уже не терпится поэкспериментировать с одной старинной техникой, которая, похоже, забыта современными художниками, – я имею в виду энкаустику, роспись красками из пигментов, смешанных с воском. Пчелиный воск тут служит связующим веществом, его применяли еще древние греки.
Синьория заказала мне сцену битвы при Ангиари на стене Зала Большого совета в Палаццо-Веккьо. Я изображу, как люди и кони сошлись в жесточайшем сражении, это будет клубок энергий, противостоящих друг другу ради пустой демонстрации воли и могущества. Для меня это станет воплощением всего, что происходит в мире вокруг. В мире, где сходятся в жаркой схватке империи, соударяются, круша людей и животных.
За дверями я слышу нарастающий гомон толпы, как мощный прилив, грозящий вынести створки и хлынуть внутрь.
– Не знаю, сколько еще нам удастся испытывать их терпение, маэстро! – кричит мне снизу один из подмастерьев, по кличке Фанфойя – Болтун.
Я слезаю с лесов и отряхиваю ладони от меловой крошки. Беру лежащий на столе свой любимый сиреневый шелковый плащ и накидываю на плечи.
– Так впустите же их наконец.
– Полагаю, насчет второй стены ты уже слышал? – Никколо Макиавелли, вскинув бровь, следит за моей реакцией, затем отворачивается, чтобы еще раз изучить фрагмент картона. Заложив руки за спину, подступает поближе – хочет рассмотреть в мельчайших деталях шлем воина, изгиб хвоста боевого коня.
Я поглядываю на тощую фигуру Макиавелли, пока тот расхаживает туда-обратно. Умеет же он, однако… Умеет задать важный вопрос и терпеливо ждать ответа в полном молчании.
– Какой-такой второй стены?
– Гм… – Макиавелли озабоченно поджимает губы. – Стало быть, они тебе не сказали. Этого я и боялся.
Позади меня Салаи руководит трудоемким процессом приготовления кроликового клея и соединения между собой листов композиции. Предварительный рисунок к фреске, заказанной Содерини для Палаццо-Веккьо, обретает форму, постепенно складываясь из множества фрагментов. В итоге по длине и ширине картон будет равен параметрам стены.
– Кто и что мне не сказал?
Макиавелли снова поворачивается ко мне лицом:
– Содерини нанял Микеланджело Буонарроти… написать фреску на стене напротив той, что отдали тебе в Палаццо-Веккьо.
На миг мне кажется, что у меня остановилось сердце.
– Я… Ты сказал – Буонарроти? Но он ведь скульптор, а не…
Макиавелли пожимает плечами:
– Ты же видел его мраморного гиганта. Нет сомнений, Буонарроти может все, если захочет.
Я разрубаю воздух напряженной ладонью:
– Плевать. Пусть пишет.
