– Что ж… Раз уж ты поделилась со мной своей тайной, я тоже поведаю тебе кое-что важное. – Он подался вперед, глядя на нее темными глазами. – Доподлинно известно, что паллески[64] все еще готовы сражаться за то, чтобы вернуть Медичи к власти. И ты прекрасно знаешь, что у сторонников Медичи в нашем городе достаточно средств на то, чтобы осуществить свои планы. Но есть и такие… кто поговаривает, что пора бы лишить их этих средств.
– Что значит – лишить?
– Отобрать их собственность. Или сжечь. Несколько палаццо уже сгорело, если ты не заметила. Слышала о пожарах? Я говорю тебе все это, чтобы предупредить. Ибо забочусь о твоей безопасности прежде всего. Франческо дель Джокондо в нашем городе человек заметный. Ты же не забыла, что он состоял в разных влиятельных сообществах еще при Медичи? А мастер Леонардо нынче пишет портрет его жены. У тебя есть все основания опасаться за судьбу синьоры Лизы.
Так Беллина узнала то, что знать не хотела. Слова Бардо легли на душу тяжким грузом. Ей хотелось выйти за дверь и мгновенно забыть обо всем, что она от него услышала. Однако обретенное знание дорогого стоило. Если Лиза и ее семья находятся в опасности, ее долг состоит в том, чтобы их защитить.
– Скажи ему, меня нет.
Я прислоняюсь спиной к жестким прохладным доскам запертой двери.
В тот самый миг, когда раздались гулкие, раскатившиеся эхом по монастырю удары большого латунного молотка у входа для мирян, и вслед за ними – торопливые шаги послушника по коридору, мне уже было ясно, что явился Франческо дель Джокондо. Опять пришел скандалить насчет портрета. Неужто ему больше нечем заняться? Противники Медичи объединяются в один разящий кулак, как буйные ветра с Адриатического моря.
– Маэстро! – Салаи снова шлепает по створке с другой стороны ладонью и взывает ко мне натужным шепотом. – А если он спросит, где вы, что мне ему сказать?
– Придумай что-нибудь.
Я слышу удрученные вздохи Салаи, а затем его удаляющиеся шаги.
Заказчик ждет готовую работу. Знаю – долго ждет, слишком долго. Я поглядываю на незаконченный портрет – синьора, сидящая на темном фоне, который еще предстоит написать. До завершения работы далеко. Чем больше я смотрю на нее, тем больше вижу недостатков, которые нужно исправить. Щеки, оттенок кожи. Она должна выглядеть так, словно сидит в точности напротив того, кто устремляет на нее взор. Должна казаться живой, дышащей, как будто вот-вот встанет и сойдет с картины. Но в ней пока нет жизни. Краски надобно накладывать постепенно, один тонкий слой за другим. Спешка тут недопустима.
А вот теперь и его голос слышно – горделивый, преисполненный уверенности голос Франческо дель Джокондо доносится из галереи. Он разговаривает с монахами и с Салаи. Голос человека, стоящего на верхних ступенях иерархической лестницы.
– Где прячется этот бездельник?! – возмущается Франческо дель Джокондо.
– Его здесь нет, синьор, клянусь вам здоровьем своей матушки! Он пошел… пошел на совещание по поводу пизанских плотин.
Я слышу возмущенное фырканье:
– Плотины в Пизе! Синьория разбазаривает драгоценные средства на эту ерунду! Он заставляет нас всех попусту тратить время!
– Не желаете холодного пива, синьор? Жарища такая сегодня…
Я вскидываю бровь – а Салаи, однако, хорош.
Но дель Джокондо его любезность не ценит:
– Где портрет моей жены?!
Я представляю себе, как он шарит взглядом по вороху моих рисунков, по испачканным в краске кистям, по деревянным панелям, расставленным вдоль стены.
– Я его забираю сейчас же!
– Портрета здесь нет, синьор.
– А где твой хозяин его хранит? – В голосе – нетерпение.
Я провожу руками по волосам, делаю глубокий вдох, пытаясь унять нарастающий гнев.
– Я… Я не…
Франческо дель Джокондо не дает Салаи договорить:
– Я заплатил изрядный задаток, вопреки своим первоначальным намерениям. Никогда не слушай свою матушку, если речь идет о финансовых делах.
– Конечно, синьор. Не буду, – удрученно поддакивает Салаи.
– Задаток уплачен, а взамен – ничего! Ни-че-го!
Ага… Стало быть, для него заказ на портрет жены – не более чем торговая сделка, как с поставщиками сырья для шелков. Франческо дель Джокондо – богатый купец со связями в самых высших кругах власти. Нехорошо, конечно, портить отношения с сильными мира сего, но когда один из них собирается вынести твою дверь, поздно идти на попятную.
Я спиной чувствую, как вздрагивает деревянная створка под мощным ударом кулака.
– Леонардо ди сер Пьеро да Винчи! Если ты прячешься там, слушай меня внимательно! Я тебя по миру пущу! Сделаю посмешищем для Флоренции! Для всей Тосканы! Твое имя будет навеки запятнано, ты… ты… ленивая деревенщина!
Кажется, у него закончились слова.
Все мое существо горит желанием распахнуть дверь и заорать в лицо этому грубияну. Но я, разумеется, стою себе тихонько по другую сторону деревянной створки. В оцепенении.
– Он отдаст мне либо портрет, – говорит Франческо, обращаясь к Салаи, – либо задаток, весь, до последней монеты.
«Деньги, – невольно думаю я, – как вонь гниющей рыбы, некогда лакомой и сочной. Они всегда все портят».
