— Вы все-таки не настолько юны, — сказал он, — чтобы не помнить сорок пятый год и как его события потрясли страну. Пилриг пишет, что вы верны церкви и государству. А кто спас их в тот роковой год? Я говорю не про его королевское высочество с его шомполами, хотя тогда они и оказались весьма полезными. Но страна была спасена и сражение выиграно еще до того, как Камберленд подошел к Друммосси. Так кто же спас ее? Я повторяю: кто спас протестантскую религию и все здание наших гражданских установлений? Во-первых, покойный лорд-президент Каллоден: он показал себя достойным имени мужчины и не получил никакой благодарности, — так и я, которого вы видите перед собой, напрягаю все силы на той же службе, не ожидая иной награды, кроме сознания выполненного долга. Кто еще, кроме лорда-президента? Вы знаете ответ не хуже меня. Он служит пищей для сплетен, которые подхватили и вы, за что я попенял вам в начале нашей беседы. Герцог и великий клан Кэмпбеллов. И вот теперь Кэмпбелл гнусно убит, да еще на королевской службе. И герцог, и я — мы горцы, но горцы цивилизованные, чего нельзя сказать об огромном большинстве наших родичей и членов наших кланов. Они по-прежнему сохраняют добродетели и пороки дикарей. Они все еще варвары, как эти Стюарты, но только Кэмпбеллы были варварами, сражавшимися за правое дело, а Стюарты — варварами, сражавшимися за неправое. Так будьте судьей. Кэмпбеллы жаждут отмщения. Если их ожидания будут обмануты — если Джеймс Стюарт избежит кары, — Кэмпбеллы этого так не оставят. Значит, начнутся волнения в горных краях, которые вовсе не замирены и не разоружены. Попытка разоружить их свелась к фарсу…
— Тут вы совершенно правы, — заметил я.
— Волнения в горных краях послужат сигналом нашему старому врагу, не спускающему с нас глаз, — продолжал лорд-адвокат, назидательно взмахивая пальцем при каждом шаге. — И поверьте мне, может вновь повториться сорок пятый, только Кэмпбеллы будут теперь на другой стороне. Чтобы спасти жизнь этого Стюарта — жизнь, которой закон уже не раз должен был его лишить за многое другое, — вы готовы ввергнуть свою страну в войну, поставить под угрозу веру своих отцов и подвергнуть опасности жизнь и имущество скольких тысяч ни в чем не повинных людей?.. Вот какие соображения влияют на меня, мистер Бальфур, и надеюсь, они повлияют и на вас, человека, почитающего свою страну, благое правительство и истинную веру.
— Вы откровенны со мной, и я вам за это благодарен, — сказал я. — И попытаюсь отплатить вам такой же откровенностью. Я верю, что ваша политика разумна. Я верю, что на вашу милость возложен великий долг, я верю, что вы смирили перед ним свою совесть, когда приносили присягу, вступая в свою высокую должность. Но мною, простым человеком да еще только-только расставшимся с отрочеством, руководят и самые простые понятия о долге. Я способен думать только о бедняге, которому безвинно угрожает позорная казнь, и еще о воплях и рыданиях его жены, непрестанно звучащих в моих ушах. А что за ними — я видеть не способен. Так уж я создан. Если стране суждено погибнуть, она погибнет. А я молю господа, если действую в упрямой слепоте, просветить меня, пока не поздно.
Он выслушал меня, застыв на месте, и продолжал стоять так еще некоторое время.
— Вот нежданная помеха! — сказал он вслух, но самому себе.
— И как ваша милость думает распорядиться со мной? — спросил я.
— Если бы я пожелал, — сказал он, — вы понимаете, что спать вам пришлось бы в тюрьме?
— Милорд, — ответил я, — мне доводилось спать в местах и похуже.
— Ну что же, мой милый, — сказал он, — в одном наш разговор меня убедил — в том, что я могу положиться на ваше слово. Поклянитесь честью сохранить в тайне не только то, что произошло сегодня вечером, но и обстоятельства аппинского дела, и я отпущу вас на все четыре стороны.
— Я дам слово до завтра или другого ближайшего дня, который вам будет благоугодно назначить, — ответил я. — Мне не хочется показаться излишне хитрым, но если я дам такое обещание без оговорки, ваша милость добьется своей цели.
— Я вовсе не думал поймать вас в ловушку, — возразил он.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал я.
— Дайте подумать, — продолжал он. — Завтра воскресенье. Приходите ко мне в восемь часов утра в понедельник и дайте мне свое обещание на этот срок.
— С большой охотой, милорд, — ответил я. — А касательно того, что я слышал от вас, даю вам слово молчать до тех пор, пока господу будет благоугодно продлять ваши дни.
— Заметьте, — сказал он затем, — я не прибегал к угрозам.
— Это свидетельствует о благородстве вашей милости, — ответил я. — Однако я не настолько туп, чтобы не угадать суть не произнесенных вами угроз.
— Ну, позвольте пожелать вам доброй ночи, — закончил он. — Надеюсь, вы будете спать спокойно, хотя мне вряд ли это удастся.
Вздохнув, он взял свечу и проводил меня до входной двери.
