На следующий день, двадцать седьмого августа, в воскресенье, мне наконец выпал долгожданный случай послушать прославленных эдинбургских проповедников, которых я давно знал по рассказам мистера Кэмпбелла. Увы! С тем же успехом я мог бы слушать проповедь самого почтенного мистера Кэмпбелла в Эссендине! Мои мысли упорно возвращались к разговору с Престонгрейнджем, и я не мог сосредоточить внимание ни на чем другом. И рассуждения служителей божьих произвели на меня куда меньше впечатления, чем зрелище прихожан, переполнявших церкви, словно публика — театр (насколько я его себе представлял) или же (что в тогдашнем моем настроении было мне ближе) зал суда. Особенно поразила меня трехъярусная галерея Западной церкви, куда я направился в тщетной надежде увидеть мисс Драммонд.
В понедельник я впервые побывал у цирюльника и остался очень доволен результатами, а оттуда направился к лорду-адвокату. Вновь у его дверей ярким пятном краснели солдатские мундиры. Я оглянулся, ища взглядом мисс Драммонд и ее служителей, но нигде их не увидел. Однако едва меня проводили в кабинет, а вернее, в приемную, где мне пришлось провести в субботу столько тягостных часов, как я увидел в углу высокую фигуру Джеймса Мора. Его, казалось, снедала мучительная тревога, он непрестанно шевелил ногами и руками, а взгляд его без конца шарил по стенам небольшой комнаты, так что я тотчас с жалостью вспомнил о его тяжком положении. Наверное, это чувство, а также горячий интерес, который продолжала вызывать во мне его дочь, толкнули меня заговорить с ним.
— Позвольте пожелать вам доброго утра, сударь, — сказал я.
— Доброе утро и вам, сударь, — ответил он.
— Вам назначил прийти сюда Престонгрейндж? — спросил я.
— Да, сударь, и от души желаю, чтобы ваше дело к нему было более приятно, — последовал ответ.
— Надеюсь, что ваше займет немного времени, так как, вероятно, ваша очередь будет первой.
— Последней, сударь, — сказал он, пожимая плечами. — Так было не всегда, но времена меняются. Да, все было по-иному, когда в этих ножнах покоилась шпага, молодой человек, и добродетелям солдата было чем себя подкрепить.
Он хмыкнул на манер горцев, и это почему-то меня раздражило.
— Насколько мне известно, мистер Макгрегор, — сказал я, — важнее всего солдату хранить молчание и первая из его добродетелей — никогда не жаловаться.
— Вам известно мое имя, как я вижу! — И он поклонился мне, скрестив руки на груди. — Хотя сам я им пользоваться не могу. Но людям говорить не закажешь. Слишком часто я показывал свое лицо и называл свое имя назло моим врагам. И мне не следует удивляться, что и то и другое известно многим, кого сам я не знаю.
— Мое имя вы не знаете, сударь, да и мало кому оно знакомо, — сказал я. — Но если вы пожелаете его узнать, то я зовусь Бальфур.
— Прекрасное имя, — отозвался он учтиво, — и носят его многие превосходные люди. Мне приходит на память, что в сорок пятом году лекарем в моем отряде был молодой джентльмен, которого звали так же.
— Полагаю, это был брат Бальфура из Бейта, — заметил я, так как сообразил, о ком шла речь.
— Он самый, сударь, — сказал Джеймс Мор. — И раз я был собратом по оружию вашего родича, вы позволите мне пожать вам руку.
Он долго, ласково пожимал мне руку, одаряя меня улыбками, словно близкого родственника, обретенного после долгой разлуки.
— А! — сказал он. — С тех пор как мы с вашим кузеном слышали свист ядер, времена сильно изменились.
— В родстве я с ним в самом дальнем, — ответил я сухо. — И должен объяснить вам, что ни разу в жизни его не видел.
— Какая разница! — заметил он. — Вы же сами… не думаю, что вы взялись тогда за оружие, сударь. Я не вспоминаю вашего лица, а оно не из тех, которые легко забываются.
— В том году, который вы имеете в виду, мистер Макгрегор, меня награждали оплеухами в приходской школе, — сказал я.
— Вы так молоды! — вскричал он. — Тогда вам не понять, что значит для меня эта встреча. В час беды и в доме моего врага встретить родича старинного собрата по оружию! Это вливает в меня мужество, мистер Бальфур, точно пение шотландской волынки! Сударь, многие из нас с грустью оглядываются на прошлое, а некоторые даже со слезами. Я жил в родном краю, как король. Мне достаточно было моей шпаги, моих гор и верности моих друзей и родичей. Теперь я заключен в смрадной темнице. И знаете ли, мистер Бальфур? — продолжал он, беря меня за локоть и прохаживаясь со мной по комнате. — Знаете ли вы, что я лишен всего, даже самого необходимого? В неутолимой злобе мои враги конфисковали все мое имущество. Как вам известно, сударь, я ввергнут в узилище по ложному обвинению, хотя я чист, как вы сами. Они не осмеливаются предать меня суду, а тем временем я пребываю нагим в темнице. Вот если бы я встретился здесь с вашим кузеном или его братом Бейтом! Я знаю, что оба они с радостью предложили бы мне помощь. Но к относительно малознакомому человеку вроде вас…
