Моя стычка с этой непредсказуемой старой дамой придала смелости моим мыслям. Два дня образ Катрионы сопровождал все мои раздумья, и стоило мне остаться одному, как он тотчас появлялся в каком-нибудь уголке моей памяти. Но теперь она словно вышла вперед. Казалось, я держал ее за руку — к которой лишь раз слегка прикоснулся. Я предался ей в счастливой слабости и, оглядевшись по сторонам, увидел мир как мрачную пустыню, где люди маршируют подобно солдатам, следуя велению долга, насколько в их силах, и где лишь одна Катриона могла бы озарить мои дни. Я подивился, что способен предаваться таким мечтам, когда мне грозит позорная гибель, а затем вспомнил, как я юн, и меня охватил стыд. Мне еще предстояло закончить учение и найти себе полезное занятие. Мне еще предстояло принять участие в службе, положенной для всех; мне еще предстояло набираться знания и опыта и доказать, что я мужчина, и у меня хватило благоразумия покраснеть, потому что я позволил себе соблазниться грезами о более далеких и святых радостях и обязанностях. Убеждения, в каких я был воспитан, заставили меня опомниться. Я был вскормлен не на сахарных пряниках, но на жестокой пище истины. Я знал, что стать мужем имеет право лишь тот, кто подготовлен нести обязанности отца, а мальчишке вроде меня играть в отцы не пристало.
Занятый этими мыслями, я прошел половину пути до города, как вдруг увидел, что навстречу мне идет кто-то, и смятение в моей душе поднялось с новой силой. Словно я должен был сказать ей все на свете и не находил ничего, что мог сказать теперь. А вспомнив, как не слушался меня язык утром у лорда-адвоката, я полагал, что и вовсе онемею. Но едва она приблизилась, мой страх исчез и даже воспоминание о недавних моих размышлениях меня ничуть не смущало. Я тотчас убедился, что способен разговаривать с ней так же свободно и разумно, как с Аланом.
— О! — воскликнула она. — Вы приходили за своими шестью пенсами! Вы их получили?
Я ответил, что нет, но раз я ее встретил, то прогулка моя была не напрасной.
— Хотя я вас сегодня уже видел, — добавил я и объяснил, где и когда.
— А я вас не видела, — сказала она. — Глаза у меня большие, но вдаль видят хуже, чем у многих и многих. Я только слышала пение в доме.
— Пела мисс Грант, — сказал я. — Старшая и самая красивая.
— Говорят, все три редкие красавицы, — сказала она.
— А они считают красавицей вас, мисс Драммонд, — ответил я. — И столпились у окна, чтобы посмотреть на вас.
— Жаль, что я такая слепая, — сказала она. — Не то и я на них посмотрела бы. А вы были там? Должно быть, очень приятно провели время с хорошей музыкой и прекрасными барышнями.
— Вот и ошибаетесь, — возразил я. — Я был точно морская рыба, брошенная на горном склоне. По правде говоря, я больше подхожу для общества грубых парней, чем прекрасных барышень.
— Вот и мне так казалось! — ответила она, и я засмеялся вместе с ней.
— Странно! — продолжал я. — Вы меня ничуть не пугаете, а от трех мисс Грант мне все время хотелось убежать. И вашей родственницы я тоже очень боялся.
— Ну, ее, я думаю, испугается любой мужчина! — заметила она. — Даже мой отец ее побаивается.
Упоминание про ее отца заставило меня опомниться. Я поглядел на идущую рядом со мной девушку, вспомнил его и то немногое, что знал о нем, и все то, о чем догадывался, сравнил отца с дочерью и почувствовал, что промолчать было бы предательством.
— Да, кстати, — сказал я. — Я познакомился с вашим батюшкой не далее как нынче утром.
— Правда? — произнесла она голосом, полным радости, которая мне показалась хуже всякой насмешки. — Вы видели Джеймса Мора? Вы говорили с ним?
— Да. Даже говорил, — ответил я.
И вот тут дело приняло для меня наихудший оборот, какой только можно вообразить. Она взглянула на меня с глубокой признательностью.
— Благодарю вас за это! — воскликнула она.
— Не стоит благодарности, — ответил я и умолк. Но я столько мог бы сказать, что хотя что-то должно было вырваться. — Говорил я с ним довольно плохо, — признался я. — Он мне не очень понравился, и я говорил с ним довольно плохо, и он рассердился.
— В таком случае, мне кажется, вам не к чему обращаться к его дочери и уж тем более рассказывать ей про это! — вскричала она. — Тех, кто не любит его и не помогает ему, я знать не желаю!
— И все же я позволю себе продолжать, — сказал я, чувствуя, как меня охватывает трепет. — Быть может, и ваш батюшка и я в доме Престонгрейнджа были не в лучшем расположении духа. Ничего приятного ни его, ни меня там ждать не могло — ведь это опасный дом. Мне стало его жаль, и я заговорил с ним первый, но только не так, как следовало. И еще одно: я убежден, что его положение, как вы не замедлите убедиться, станет лучше.
— Но полагаю, обязан этим он будет не вашей дружбе! — возразила она. — А в вашей жалости он не нуждается!
— Мисс Драммонд! — вскричал я. — В этом мире я совсем один…
— И не удивительно! — перебила она.
