— Позвольте мне говорить! — сказал я. — Кончив, я расстанусь с вами, если вы того пожелаете, навсегда. Сегодня я отправился к вам в чаянии доброго слова, в котором безмерно нуждаюсь. Я понимаю, что мои слова должны были вас возмутить. И понимал это, когда произносил их. Как просто было бы наговорить вам приятного, солгать вам. Неужели вы думаете, что у меня не возникло такого соблазна? Неужели вы не видите за всем этим моей сердечной искренности?
— Я думаю, что у меня много дел, мистер Бальфур, — сказала она. — Я думаю, что этой нашей встречи достаточно и нам следует проститься, как подобает людям благородной крови.
— Но мне так надо, чтобы кто-нибудь поверил мне! — простонал я. — Иначе я не выдержу. Весь мир сплотился против меня. Как снесу я свою ужасную участь? Если никто мне не поверит, у меня не хватит сил на это. И человек должен будет умереть, потому что у меня не хватило сил на это.
Она по-прежнему смотрела прямо перед собой, высоко подняв голову, но то ли мои слова, то ли голос, каким я их произнес, заставили ее остановиться.
— Что вы такое говорите? — спросила она. — О чем вы?
— Мое свидетельство может спасти жизнь невинному, — сказал я, — а они не позволяют мне дать показания. Как бы поступили вы? Вам это должно быть понятно. Ведь ваш отец в тюрьме. Отступились бы вы от бедняги? Они брались за меня по-всякому: подкупали, предлагали мне горы и долы. А нынче этот гончий пес объяснил мне, в каком я положении и на что он решится, чтобы уничтожить и опозорить меня. Я буду объявлен соучастником убийства, меня обвинят в том, что я задержал Гленура разговором за медяки и старую одежду. Меня убьют, покрыв бесчестием. Если мне предстоит такой позор, если так будут говорить про меня в Шотландии, если и вы поверите и мое имя превратится в присловье… Катриона, как могу я не отступить? Это же невозможно. Это же сверх человеческих сил!
Моя речь лилась бурным потоком, фразы захлестывали одна другую, и когда я умолк, то увидел, что Катриона смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
— Гленур! Значит, это аппинское убийство! — произнесла она негромко, но с глубоким изумлением.
Когда мы встретились, я пошел с ней назад, и теперь мы приблизились к гребню над Дином. При этих ее словах я встал перед ней, точно пораженный громом.
— Господи боже! — воскликнул я. — Господи боже, что я натворил! — Я прижал кулаки к вискам. — Как я мог? Или я околдован, что сказал все это?
— Во имя всего святого! — воскликнула она. — Что вас так вдруг расстроило?
— Я дал слово чести, — простонал я. — Я дал слово чести и сейчас нарушил его, Катриона!
— Я спрашиваю, что с вами? — сказала она. — Вы не должны были говорить всего этого? Так, по-вашему, у меня нет чести? И я из тех, кто предает друзей? Вот, я поднимаю правую руку и даю клятву…
— Нет-нет, я знаю, что вы умеете быть верной, — сказал я. — Но я… Все дело во мне. Утром я выдержал, сумел взять над ними верх, я готов был умереть опозоренным на виселице, лишь бы поступить как должно, — и всего несколько часов спустя я вот так попираю собственную честь! «В одном наш разговор меня убедил, — сказал он, — в том, что я могу положиться на ваше слово». И где теперь мое слово? Кто теперь может мне поверить? Вы ведь не поверили! Я погиб. И лучше всего мне умереть! — Все это я говорил с рыданием в голосе, но глаза мои были сухи.
— У меня сердце надрывается от жалости к вам, — сказала она. — Но право же, вы слишком к себе строги. Вы говорите, что я вам не поверила? Да я положусь на вас в любом деле! А эти люди? На вашем месте я и думать о них не стала бы! О людях, которые тщатся поймать вас в ловушку и погубить! Полно! Сейчас не время принижать себя! Ободритесь! Неужто вы не понимаете, что я восхищаюсь вами, как великим героем, защитником добра? А ведь вы еще мальчик, немногим старше меня. И потому что вы сказали чуть-чуть лишнего другу, который скорее умрет, чем предаст вас, так корить себя! Нам обоим следует попросту забыть про это.
— Катриона, — сказал я, глядя на нее с тоской. — Это правда? Вы способны доверять мне?
— Неужто вы не верите слезам на моих щеках? — воскликнула она. — Да я считаю вас благороднейшим из благородных, мистер Дэвид Бальфур. Пусть вас повесят, но я не забуду. Я состарюсь, храня память о вас. По-моему, умереть так — прекрасно. Я буду завидовать вам!
— И ведь, быть может, я просто ребенок, которого напугали букой, — сказал я. — Быть может, они так со мной говорили только для виду.
— Вот это мне и надо узнать, — сказала она. — Мне нужно услышать все. Сделанного не вернешь, а мне нужно услышать все.
Я сел возле дороги, она опустилась на траву рядом со мной, и я рассказал ей про все, что произошло, примерно так, как написано тут, опустив лишь мои подозрения о сделке, на которую, по моему мнению, был готов пойти ее отец.
