В отделе мужской парфюмерии обнаружилось столько манких запахов – напористых цитрусовых, искренних древесных и каких-то совершенно особенных, необычайно дорогих и цепких, которые апеллировали, не размениваясь по мелочам, сразу к нижней чакре.
Один из этих душных ароматов Вера вдыхала дольше других, вспоминая строку Шекспира: «Так сладок мёд, что наконец он горек». Непристойный? Непривычный? Неприятный? Трудно было определиться с чувствами. Целая гамма эмоций развернулась павлиньим хвостом перед обонянием. Здесь было чуткое ожидание и ясновидческий покой, горечь тайны и удовлетворённая страсть. Именно в таком спутнике нуждалась Вера во время романтического путешествия. Она вдохнула поглубже и постаралась не расплескать эротический морок, овладевший ею.
Салон самолёта оказался почти пуст в той части, где сели Холмская и Лотуш. В пределах видимости торчали только плечи и головы нескольких молодых мужчин, которых Вера почему-то назвала сообщниками.
– Ты чего такая довольная? – удивился Витторио.
– Лучший подарок в моей жизни.
Он смущённо отвернулся к овалу иллюминатора, чтобы подёргать серую пластмассовую шторку.
Бортпроводница, по-птичьи вертя головой, прошлась между рядов с последней проверкой.
Витя едва успел проводить её взглядом, как ощутил прикосновение и услышал звук расстёгивающейся молнии. Встал дыбом каждый волосок на теле. Вера уже склонилась, её мокрые губы скользили вверх-вниз, а счастливчик ещё только собирался выдохуть такой правильный, такой излишний отказ.
Оглядевшись, он понял, что стюардессам в эти минуты положено сидеть пристёгнутыми, пассажиры же, по верному расчёту Веры, явно отнесутся с пониманием, если заметят, как повезло их попутчику.
И Лотуш отдался. Откинулся, слился с бегом ярких полос за окном. Он хотел прочувствовать взлёт по-особенному: впустить вибрацию машины внутрь своего тела, пьяно качнуться на перепаде давления и вознестись к блаженству, возносясь всего-то над верхушками деревьев.
Его сперма имела оттенок перечной мяты – приятное дополнение к унылому меню авиакомпании! Если бы она оказалась не столь вкусной, пожалуй, Вера могла выдать себя, громко прыснув или убежав в направлении туалета с надутыми хомячьими щеками, однако оминечивание прошло совершенно незаметно для окружающих.
Стюардесса, правда, успела увидеть, как Витя застёгивает шорты, но он с осуждением глянул на неё исподлобья, и она даже чуть не извинилась (тьфу ты, вовремя вспомнила, что по международным правилам обслуга никогда не просит прощения у клиентов).
Флоренция поразила.. хамством музейных работников, отельного персонала и прочих местных.
Туристы из разных стран жались друг к другу, обменивались сочувственными полуулыбками да по секрету делились ценной информацией – куда можно удрать на скоростном поезде, чтобы хотя бы оставшиеся дни в Италии догулять с удовольствием.
Галерея, где выставлялась коллекция Жарченко, с первой попытки не нашлась. Лотуш сначала затащил Холмскую в музей старинного быта с полоумными стариками-мизантропами вместо смотрителей, а потом в одну из тех «сокровищниц», которые кто-то из художников-передвижников назвал кучей, сваленной без ума и вкуса.
Такая же куча мала, только архитектурная, загромождала центр знаменитого города, потому так легко было в нём потеряться. Человек метался муравьишкой по столу, тесно уставленному огромными полосатыми сахарницами, кофейниками, хлебницами. Казалось, они вот-вот сдвинутся ещё ближе и раздавят тебя, а если нет – сквозь тучи просунется длань господня, чтобы впихнуть на свободный пятачок очередной графин.
В гостинице справа от собора со скандалом соблаговолили дать два отдельных номера, чтобы максимально нажиться на зажравшихся русских; это окончательно добило Веру. Напрасно Витторио убеждал её, что двести евро за сутки он потянет без напряга. Забыв про романтику, она потратила час на написание гневного отзыва об отеле. Вайфай поминутно отключали – видимо, для того, чтобы постояльцы не могли оставлять жалобы на популярных туристических сайтах.
Удивительное начало путешествия привело Лотуша в отличное расположение духа, и он отказывался печалиться из-за флорентийцев, из-за Флоренции, из-за Холмской. Она говорила:
– Люблю тебя за то, что ты можешь вот так резко запретить себе грустить.
А он ничего себе не запрещал, не прятал под спуд, не скрывал от окружающих. Он просто уворачивался, если приближалось душевное помрачнение. Например, шёл гулять. И свою боевую подругу решил подбодрить тем же способом.
– Пойдём, посмотрим, какой у них тут вокзал. Напротив ещё штуковина типа замка.
Вера любила вокзалы даже больше, чем аэропорты. Под ручку с Витторио она охотно зашагала в направлении интересного объекта. Её воодушевление росло, пока из штуковины типа замка не раздался визг. Слишком громкий, слишком долгий и пронзительный, он шёл из динамика и был создан наверняка искусственно. Однако смятение на лицах туристов было настоящим.
– Бесполезно в этом городе искать романтику, – сказала Холмская. – Найти бы коллекцию Жарченко.
