С трудом выдернув себя обратно в реальность, я сказал:
– Должно выглядеть вот так.
И, отпустив кнопку селектора, принялся выводить пальцем на стекле слово СТОП. Потом понял, что Тамара его видит задом наперед, и попробовал написать наоборот. Шевелить пальцем было все тяжелее.
Тамара по-военному коротко кивнула, снова склонилась над экраном. Внимательно вгляделась, осторожно коснулась большой черной кнопки, оказавшейся выводом очередного меню.
С того самого момента, как она сказала, что это барокамера, у меня в голове зрела одна мысль. В отличие от остальных, она не болталась на поверхности сознания, а поднималась откуда-то из глубины медленно, как огромный пузырь в закипающей патоке. Вот я стою здесь, в барокамере в рост человека. Мы в открытом космосе, до безвоздушного пространства, если надо, рукой подать. Зачем специально организовывать его еще и здесь, на корабле? Разве только затем, чтобы снижать давление воздуха намеренно, под контролем. И зачем делать камеру такой длины, чтобы на полу мог лечь человек? Наверное, чтобы его туда поместить.
Посланники очень хорошо переносят и воздействие самого вакуума, и перепады давления при входе и выходе из него. Я видел это на примере Индиго: он спас меня при разгерметизации, причем сил и ясности сознания ему хватило и раны мои обработать, и покараулить, пока я был в отключке. Я видел, как при высадке он проник на корабль непосредственно из вакуума, столь же бодрый и полный сил. Сразу же остановил рукой пулю и легко перерезал горло Лие.
Посланников создавали устойчивыми к вакууму. И нужно было как-то тестировать эту устойчивость, собирать данные по исследованиям и разрабатывать стратегии, позволяющие ее повысить. Очевидно, без экспериментов на живых объектах было не обойтись. Сколько же человек простилось с жизнью в этой камере?
В любом случае их станет на одного больше, если Тамара не поторопится.
Снова удар по стеклу, такой же сильный, но я уже почти не обратил на него внимания. Поднял взгляд – Тамара почти прижалась к перегородке носом. И взволнованно что-то говорила, пытаясь произносить слова как можно четче. Я силился их разобрать, но не мог.
Тогда она ткнула пальцем на экран и повторила несколько раз слово «НЕТ». Это было уже понятнее. Либо компьютер перестал работать как положено, либо ей не удалось найти кнопку выключения. Или же для выключения не было отдельной кнопки, как для включения.
Я надавил ладонью на стекло, примерно на уровне глаз. На руке проступали вены – толстые, выпирающие, синие. Я мог бы поклясться, что вижу, как они, пульсируя, вздрагивают. Это было отвратительно. Как будто прямо под кожей ползали голубоватые червяки.
– Не нравятся они мне, – заявил я.
Тамара снова постучала и, добившись, чтобы я поглядел на нее, недоуменно свела брови. На всех языках это означает «чего-чего?».
А, ну да. «Говорите». Протянул руку, нажал кнопку – правда, не сразу по ней попал.
– Червяки у меня в руке. Они мерзкие, – повторил я, безуспешно стараясь говорить членораздельно. – Грызут ходы там, внутри. Мне это не нравится.
Судя по выражению лица, Тамара сильно пожалела, что переспросила.
Я поднял руку показать ей. Это почему-то оказалось очень тяжело. Через пару мгновений рука безвольно повисла вдоль бока, а я тупо на нее пялился. Потом подумал: если руке настолько легче, когда она висит, то, может, и самому стоит присесть? И тяжело сполз на пол.
В стекло резко ударили чем-то тяжелым, я даже вздрогнул. Глянул туда, и увидел Тамару, с мрачной решимостью сжимающую в руке дубинку. Вот она широко замахнулась и ударила снова. Конец дубинки с силой врезался в стекло.
Оно завибрировало так, что Тамара едва удержалась на ногах от отдачи. Бесполезно, подумал я, только вывихнет себе плечо. А на стекле не осталось ни трещинки.
Но она замахнулась еще, потом еще и еще. Тяжелые удары странным образом сливались с грохотом пульса у меня в ушах. Я опустил голову на колени, тяжело дыша в выемку между ними и животом. Но, как ни старался, наполнить легкие уже не мог. А решетка в стене позади меня все сосала и сосала воздух.
И вдруг грохот стих. Я с трудом приподнял затуманенную голову. Такую тяжелую, словно череп из костяного стал металлическим. Глянув через стекло, я увидел, что Тамара отошла чуть подальше и целится в него из пистолета.
Дубинка не нанесла ему никакого вреда. Пуля, может, и пробьет, но скорее срикошетит и попадет в саму Тамару. А на звук выстрела сбегутся все чудовища, сколько их ни на есть. Я глядел на нее и тупо не мог вспомнить, как сказать «не надо». Ни на каком языке.
Тамара мрачно, упрямо сжала губы. Палец дрогнул на спусковом крючке…
И вдруг опустила руку, обернулась к двери. По лицу, меняя его почти до неузнаваемости, разлилось огромное, непривычное облегчение. В зал, сияя темно-синим, вошел Индиго.
Быстро глянул на Тамару, потом сразу на меня. Темные глаза-омуты широко распахнулись. Рука метнулась к шейному кольцу. Ряд быстрых темно-синих вспышек, одна долгая.
