Изнутри донесся сдавленный кашель. Ставни распахнулись, наружу повалил дым. Выпрыгнувший из дыма эльф не удержался на ногах и завертелся на земле, отчаянно протирая глаза.
Ульфгер опустил Калибурн на его шею, но не отсек эльфу голову, хотя это не составило бы никакого труда. Лезвие оставило на шее эльфа лишь царапину, слегка надрезало кожу. Ульфгер уже знал: меч сам разберется, кому жить, а кому умереть, кто чист, а кто изменник. Пока что клинок приговорил всех, к кому прикасался. Эльф застонал, кожа его почернела, с шипением сползая с костей.
Вдруг бок пронзило острой болью. Ульфгер вскрикнул, упал на колено и с удивлением увидел застрявшее между ребрами копье.
Оставшиеся четверо эльфов выпрыгнули из окна и кинулись прочь.
Ульфгер вцепился в древко копья и, громко закряхтев от боли, выдернул оружие из раны. Крови не было, но рана оказалась глубокой и стало трудно дышать. Однако вскоре боль утихла, дыхание восстановилось. Ульфгер отшвырнул копье и последовал за эльфами. Те направлялись на север – в горы, в сторону Чертога Королей.
– Бегите, кролики, бегите, – улыбнулся Ульфгер. – От Аваллаха не уйти.
Ник то просыпался, то вновь погружался в сон. «Темница», в которую бросили их с Лероем, оказалась всего-навсего норой, вырытой в склоне холма. Места в ней как раз хватало на двоих. Внутри воняло мочой и потом. Лерой, сжавшись в тугой комок, забился в самый дальний и темный угол и больше не сказал ни слова. Ник отодвинулся от него как можно дальше, насколько позволяла теснота, и привалился к дощатой двери.
Сквозь щели между досками внутрь проникал свет угасающего дня – как раз достаточно, чтобы разглядеть царапины, оставленные на двери чьими-то ногтями. Ник провел пальцем по неровным отметинам. Сколько же обреченных душ провели последние дни, скорчившись в этой яме?
Темница находилась на небольшом возвышении. Внизу, ярдах в пятидесяти, виднелась деревня. Вокруг главной площади горели факелы. Сквозь щель Ник мог видеть обратную сторону креста и руку Питера, безвольно, безжизненно свесившуюся с перекладины. Время от времени мимо помоста проходили кучки женщин, выкрикивая насмешки или швыряя в Питера комьями грязи. Два охранника у помоста даже не думали хоть чем-то помешать мучительницам.
– Вот же ж пакость, – проворчал охранник, сидевший у двери, плотнее кутаясь в плащ. Голос его был груб, точно дерево, просоленное морем. – Густеет туман-то к ночи, густеет.
Дохромав до костра, стражник раздул огонь. У него не хватало правого глаза, уха и правой руки до самого плеча, а ногу ниже колена заменял грубо выструганный деревянный протез.
Запалив факел, охранник поднес его к двери и заглянул зрячим глазом внутрь.
– Все кости ломит – в туман-то. Сырость. До печенок пробирает.
Вид пустой, обезображенной шрамом глазницы был невыносим. Ник отстранился от двери.
– Что, некрасиво? – спросил стражник, растянув губы в беззубой ухмылке. – Это ваши постарались, – он ткнул пальцем в пустую глазницу. – Сперва без глаза оставили. Ничего. Слава-те, господи, второй имеется. В другой раз руки лишили. Ан нет, врешь, мне этакое жалкое увечье нипочем. Но потом наступил я в эту бесовскую ловушку – ловки вы их ставить, ой, ловки – и отхватило мне ногу по колено. Тут уж да, это мне прыти поубавило, – старик запрокинул голову и заревел, как осел. Ник замер, изумленно вытаращившись на него, и стражник умолк. – Э-э… Ты извини мои дурачества. Если не научишься смеяться над жизнью, она наверняка тебя убьет, я-то знаю, – он оглядел Ника с головы до ног. – А ты чего-то кисло выглядишь. Бьюсь об заклад, пить хочешь, да?
Проковыляв к костру, стражник наполнил мятую оловянную кружку водой из кувшина, отодвинул заслонку, закрывавшую небольшое окошко в двери, и протянул кружку Нику.
Ник недоверчиво взглянул на него.
– Бери, бери. Небось не укушу.
Ник принял кружку, выпил все до капли, утер губы и протянул кружку обратно.
– Спасибо.
Стражник приставил ладонь к обрубленному уху:
– Ась?
– Спасибо, – громче повторил Ник.
– Э-э, не на чем. Даже не знаю, чего эти-то мальчишек так мучают? По мне – головы бы вам отрубить, и все дела, так-то. Но кто старого Струпа слушать будет? Не-е. Гонору у каждого – что ты, только и знают, что обзывать друг друга грешниками. Такие все занятые, всё праведностью своей меряются… мудачье безмозглое.
Охранник сунул руку в окошко и легонько провел заскорузлыми пальцами по руке Ника. Ник отдернул руку.
Охранник поднял взгляд и нахмурился.
– Э-э, прости. И правда, нечего вонючему старому козлу к мальчишкам корявые лапы тянуть, – внезапно смутившись, старик запнулся. – Ты не думай, я и в мыслях не имел приставать. Мой Веселый Роджер уже полсотни лет не годен ни на что, кроме как отлить, и даже с этим в последнее время трудности, так-то. Просто… походи-ка с мое весь в чешуе, так и забудешь, какова на ощупь человеческая кожа, вот в чем дело-то.
Охранник помолчал, глядя в затянутое тучами ночное небо.
– А скажи-ка, парень, как оно нынче… там?
Поначалу Ник не понял, о чем речь, но тут же догадался, что старик спрашивает о мире людей.
– Звезды на небе еще есть?
