Вскоре он покинул Манхэттен, едва заметив, как перешел Бруклинский мост. Небоскребы сменились складами, склады – жилыми домами, жилые дома – небольшими коттеджами. Войдя в Проспект-парк, Питер остановился лицом к лицу с той самой зеленой черепахой на детской площадке.
– Ник, – прошептал он. – Прости. Прости меня.
Черепаха молча таращилась на него, скаля зубы в нелепой ухмылке.
В глазах защипало. Питер стиснул зубы и утер слезы.
– Прости…
Но слезы не унимались. Питер без сил опустился в траву, привалившись спиной к черепахе, и плечи его затряслись от рыданий. Не стесняясь слез, он плакал, плакал по ним – по Секеу, по Абрахаму, по Голлу, по матери, по Нику, по всем погибшим ради него Дьяволам. Их было много, очень много, но Питер сидел, зажмурившись и крепко обняв колени, пока не вспомнил имена всех – всех до единого.
Поднялся ветер. Питер открыл глаза и глубоко вдохнул. В теплом воздухе пахло весной. По коже побежали мурашки. Ночь словно ожила: казалось, деревья, птицы, букашки пристально смотрят на него. Вдруг в воздухе мелькнула искорка, а за ней еще одна и еще. Взлетев над росистой травой, все они устремились к Питеру и закружились над его головой.
– Феи? – изумленно прошептал он.
Синий огонек пронесся над самым ухом и повис в воздухе прямо перед его носом. Это была одна из пикси – девочка с всклокоченной гривой белых волос. Зашипев на Питера, она присоединилась к остальным, резвившимся среди деревьев.
В шорохе листвы послышался шепот – голос, зовущий Питера потанцевать с ночью. Узнав этот голос, голос отца, Питер тут же вспомнил, как Рогатый танцевал с ним и его Дьяволами вокруг огромного костра и даровал им место на Авалоне. «Ты выбрал меня, отец. Это я сражался плечом к плечу с тобой в битве у Русалочьей бухты. Ты оказал эту честь мне – не Ульфгеру, а мне».
Теперь все было ясно. На губах Питера заиграла улыбка. Отец и вправду оставил ему дар, великий дар – но вовсе не смертоносный меч. Отец, вопреки всем остальным, выбрал его, не кого-нибудь, а его, потому что дух Рогатого властвует над всеми вольными созданиями – хоть язычниками, хоть ши, хоть в этом мире, хоть в мире волшебства. И теперь отец передал этот дух ему, Питеру!
Питер вскочил и расхохотался во весь голос, словно весь этот парк принадлежал ему одному. Кто?! Кто осмелится бросить ему вызов?! Он запрокинул голову и завыл, оглашая парк древним кличем – тем самым, что не тревожил слуха людей вот уж тысячу лет, но навек поселил в их сердцах страх перед глухим темным лесом.
«Не нужны мне ни знамена, ни титулы, ни короны, ни волшебные мечи, ни позолоченные дворцы. Ничто не удержит меня в пределах любого из этих миров. Мои владения – всюду, где дует вольный ветер!»
– Я – Рогатый! – воскликнул Питер. – Я – лесной дух, повелитель всех вольных диких созданий!
Порывшись в сумке, Питер достал одно из яблок Аваллаха, полюбовался им – заветным плодом дивной красоты, священным символом Авалона, и вгрызся в него зубами. «Ум-м! Вкуснятина!» Громко хрустя яблоком, он отправился на поиски дома – да не какого-то, а того самого синего дома на Кэрролл-стрит. Сверкнув золотыми глазами, он коснулся рукояти ножа. Ему не терпелось встретиться с Марко и его дружками. С ними можно было позабавиться, повеселиться от души – ведь он так давно как следует не веселился!
Ноги сами несли вперед. Вспомнилась Жар-птица – свободная, гордая, вольная лететь, куда захочет и когда пожелает. В эту минуту Питер чувствовал себя точно так же – он был свободен, волен идти, куда угодно, и делать, что заблагорассудится. Казалось, он вот-вот расправит крылья и взлетит.
Питер поднял взгляд к звездам, и его лицо озарилось лукавой улыбкой.
– Пора поиграть, – прошептал он, подмигнув звездам.
И, конечно же, звезды подмигнули Питеру в ответ – ведь улыбки заразительнее не найти на всем белом свете.
Как и многие до меня, я восхищаюсь сказкой о Питере Пэне, романтической идеей вечного детства среди волшебных игровых площадок Нигдешнего острова[9]. И, подобно многим другим, я всегда представлял себе Питера Пэна просто очаровательным озорником – слишком сильно повлияли на меня бесчисленные диснеевские мультики и ролики, рекламирующие арахисовое масло.
Так было до тех пор, пока я не прочел оригинального «Питера Пэна» – не разбавленную розовой водичкой версию, которую сейчас можно найти в любом магазине детских книг, а оригинальное произведение Джеймса Барри, лишенное всякой политкорректности. Только тогда я смог увидеть весь его мрачный подтекст и оценить, насколько кровожаден, опасен, а временами и жесток настоящий Питер Пэн.
