— Красивая кухня. Лучших я не знаю.
— Вы, наверное, видели не очень много тосканских кухонь, — усмехнулся Энрико.
— А почему вы хотите продать дом?
— Жизнь стала слишком удобной, понимаете… У меня есть все, и этого становится все больше и больше. С тех пор как два года назад нам провели электричество, жизнь в долине потеряла для меня привлекательность. Я хочу жить скромнее. Мне ничего этого не нужно. Ни электричества, ни мебели, ни имущества. В принципе, даже дома. Мне приятнее находиться в пути, с одним чемоданом. Это для меня — свобода. Но Карла так не хочет.
— А куда вы пойдете, когда продадите дом?
— Без понятия. Что-нибудь найду. Пусть даже старый автобус «фольксваген», в который положу матрац. Прекрасное чувство — не знать, что будет.
— О боже! — В Анне зашевелилось чувство, похожее на укоры совести. — А что скажет ваша жена?
— Она еще ничего не знает.
— А если она захочет остаться здесь?
— Конечно, захочет. Но так не будет. И не ломайте голову над этим.
Энрико встал, сразу же вымыл обе чашки и поставил их на полку, подвешенную к потолку, которая качалась взад-вперед от каждого прикосновения, отчего посуда тихо звенела, словно играла небесная кухонная музыка.
— Мне нравится эта полка.
— Я сделал ее специально для этой кухни. К этим кривым стенам невозможно поставить ни один шкаф. Кроме того, я не люблю мебели. Итак, скажите, что вы хотите оставить для себя? Можете оставить все. Никаких проблем, мне ничего не нужно.
Что же это за человек?
— Послушать вас, так можно подумать, что вы собираетесь свести счеты с жизнью.
— Нет! — Наконец-то он снова улыбнулся. — Этого я уж точно не хочу. Наоборот. Я хочу дожить как минимум до девяноста лет, поэтому пытаюсь жить скромнее. Чтобы денег хватило как можно дольше. И вообще, если бы я собирался покончить с собой, то оставил бы дом Карле.
У Анны было такое чувство, что она знает Энрико уже много лет. И вдруг она почувствовала себя как дома. Но, в принципе, то, что говорил Энрико, было нелогичным.
— Значит, продайте дом подороже! Тогда денег хватит надолго. Я этого не понимаю!
— Нет. — Теперь он говорил почти резко. — Нет, я строю дом, я реставрирую его, я отделываю его, я делаю наброски в соответствии с собственными представлениями, я конструирую его. Мои дома — это мои произведения искусства. Это не первый дом, который я купил разрушенным и отстроил. Пока я работаю, в голове складывается цена, по которой я могу продать его. И если я нашел эту цену, то она окончательная, я ничего в ней не меняю. Я не торгуюсь. Я не веду дискуссий. И я не хочу иметь больше, чем ставил для себя целью. Я работаю быстро. И работаю хорошо. Если бы я захотел адекватной оплаты своей работы, то мои дома были бы недоступны по цене. Но для меня все заключается не в зарабатывании денег. Для меня главное — и дальше уметь жить скромно. Не более и не менее.
— Вы философ.
Этот мужчина все больше и больше втягивал ее в свою орбиту. Он начал ей нравиться. Не как мужчина, а как человек. Его мысли, его манеры произвели на нее сильное впечатление.
— О боже, — ответил он, — философ! Нет, Анна. Я читаю философские книги, конечно, но понимаю ли я их? Философия других людей чужда мне. Я не могу принять ее. Я создаю собственную философию… но, к сожалению, у меня еще не было возможности изложить ее на бумаге.
Они помолчали, потом Энрико сказал:
— Я делаю вам предложение. Возьмите свои вещи и поживите пару дней здесь. У этой долины своя атмосфера, и она должна действовать на человека постепенно, чтобы он мог понять, нравится ему она или нет, и может ли он вообще выдержать ее. Быть здесь одному — своего рода опыт по выяснению пределов собственных возможностей, Анна. Тишина сваливается, как удар молота. Никакого отголоска цивилизации, который проникал бы сюда. Ни шума машин, ни голосов, ни хлопанья дверей, ни музыки. Абсолютно ничего. А затем — темнота. Ночь здесь такая черная, какой вы, наверное, никогда в жизни не видели. И ни одной светящейся точки от дома, уличного фонаря или прожектора — ничего не пробивается сюда. Наши глаза привыкли ночью цепляться за какой-либо источник света, это своего рода надежда и уверенность, что ты не один в этом мире. Но этого здесь нет абсолютно. Каждый взгляд теряется в абсолютной черноте. Или в полном отсутствии всего. Как хотите, так и называйте. Все это захватывает и пугает одновременно. И жить здесь можно, только если искал это всю жизнь. Вы должны попробовать это, Анна. Не так важно, капает ли в доме вода из крана или какое-то окно неплотно закрывается. Я все приведу в порядок. Но выдержите ли вы одиночество — вот что имеет решающее значение.
Анна чувствовала, что он прав.
— У вас найдется стакан воды?
