Я предложил тюркосу взять его с собой, он с восторгом согласился.
Мы отправились обратно в Агно, куда добрались уже ночью, истощенные и умирая от голода. Наутро нас послали к Вёрту. Госпиталь расположился в Эбербахе.
Утром шестого августа чудовищная канонада оповестила нас о начале зловещего дня битвы под Решоффеном. Я не хочу останавливаться на этом роковом сражении, о котором намерен впоследствии рассказать подробнее.
Госпиталь был расстрелян с расстояния ста метров, я потерял треть личного состава.
Си-Амса был неуязвим, словно гений убийства вселился в него. Он отыскал меня вечером; вышедшее из строя ружье, погнутый штык и окровавленная одежда тюркоса красноречиво свидетельствовали о его ожесточенном рвении.
Мы были разгромлены, начиналось всеобщее беспорядочное бегство.
Все мои коллеги были взяты в плен, нам с тюркосом удалось бежать. В Саверне мы сели на последний парижский поезд и прибыли в столицу тридцать часов спустя.
Неумолимый воинский закон лишил меня нового друга: несмотря на все мои хлопоты, его приписали к полку, прибывшему из Африки, и отправили в Седан.
Больше я никогда его не видел. Уезжая, он взял листок с моим адресом. «Но еще вернее он записан здесь», – говорил тюркос, показывая на свое сердце.
Я исполнил его последнюю волю, отправил старику кольца пяти его сыновей с рассказом о безупречном поведении каждого из них, и особенно бедного Си-Амсы.
А вот письмо, которое старый шейх написал мне всего тринадцать дней назад, в ответ на мою посылку. Цитирую перевод, сделанный для меня толмачом из военного ведомства:
«Нашему отзывчивому, ученому, замечательному другу, тобибу Максу, привет! Да пребудет с тобой милость Всемогущего. Ты заслужил это своим благородным отношением к нам. Ты был для моего сына прекрасным другом. Генерал прислал мне крест, полученный им перед смертью, я храню его рядом с твоим письмом и их кольцами.
Память о твоей доброте и благодарность к тебе будут живы, пока душа не покинет мое тело.
Поклон тебе от Сиди бен Мохаммеда».
Тридцати семи лет от роду, с нежным сердцем и остатками былой красоты – такой была мадам Рикардо, законная супруга славного моряка, бравого молодца – капитана дальнего плавания Рикардо, короля китобоев, лучшего морехода руайянского порта.
Ремесло капитана китобойного судна и почетно, и опасно со всех точек зрения. Морской волк имел несчастье в этом убедиться.
Целых три года он бороздил вдоль и поперек северные моря, преследуя китов. Три года! Больше чем вечность! Бедный капитан Рикардо!..
Отсутствующие всегда не правы, то есть капитан был не прав трижды по триста шестьдесят пять раз!..
Можно ли назвать любовью то бурное чувство, что бросило Мелани – так звали супругу моряка – в объятия месье Сципиона Гранюше? Конечно же нет. Она пала, скорее, вследствие помутнения рассудка, испорченности вкуса, что довольно нередко встречается у стареющих женщин.
Ограничимся же, как то пристало беспристрастному историку, констатацией этого феномена психики; пусть объяснит, кто сможет.
Месье Сципион, в прошлом неутомимый охотник на легкодоступных красоток с бульваров, приехал в Руайян, опережаемый своей славой, заставляющей краснеть юных барышень на провинциальных танцульках и предаваться грезам зрелых мещанок, из тех, что охотно берут на себя «просвещение» нотариальных клерков-домоседов и довершают половое воспитание не задерживающихся на одном месте сверхштатников.
Истощенный чахоткой, бледный, по-старчески сморщенный, с грудной клеткой, вздувшейся, как желудок у дохлой курицы, с худыми и щуплыми ногами, похожими на две кулисы у тромбона, месье Сципион достиг преклонного двадцатисемилетнего возраста, предела жизни современного пижона.
Всячески подтверждая этот эпитет, «пижон», – как абсурдной эксцентричностью своего наряда, так и абсолютной пустотой мозга и преждевременной изношенностью организма, – он приехал на морское побережье, чтобы подышать соленым воздухом, отдохнуть на лоне природы, окрепнуть телом, наконец.
Бедняга! Осенние ласки чувствительной супруги капитана-китолова быстро довели его до полной агонии.
В один прекрасный вечер шхуна-бриг «Прекрасная Мелани», от трюма до палубы битком набитая ворванью и китовым мясом, возвратилась в порт.
Любезная Мелани была слишком занята у себя дома, чтоб заметить сигналы семафора, возвестившие о прибытии судна, носящего ее имя.
Горя нетерпением увидеть жену, капитан поспешил к семейному очагу и ворвался в дом с распростертыми объятиями, сотрясаясь от хохота, могучего, словно шквал!
После трех лет отсутствия! И без предупреждения!.. Ах, эти мужья все одинаковы.
Мягкий полусвет освещал маленькую гостиную, на потолке которой, по обыкновению, покачивалась люстра в виде трехмачтовика с девяносто четырьмя пушками.
