Бабуля, ее дочь Лаида и внучка Торина жили в долине реки, в приземистом домике на самом берегу.
Старухе было девяносто лет, возраст Лаиды приближался к шестидесяти пяти, а Торина, упорно не пожелавшая выходить замуж, встретила свою сорок вторую весну.
Женщины владели неплохим хозяйством и сами вели его. Однако, жадные до наживы и скупые до невозможности, они жили впроголодь, питались заплесневелым хлебом, засохшим сыром, гнилыми яблоками, орехами и мушмулой, отказывая себе в кусочке вареной свинины, в тушеной фасоли и даже в скромной картофельной похлебке.
Они всё продавали! Но ни единый сантим никогда не покинул стен их дома; они экономили даже на свечах, которые коробейник Жак Шеврон продавал по цене одно су за дюжину, поэтому и спать ложились с заходом солнца.
Вряд ли жители деревни помнили их настоящую фамилию. Их обычно звали Крольчихами, потому что во время разговора, еды, работы, на улице, в церкви они вздергивали кончик носа, как кролики.
Это прозвище, порожденное нелепой привычкой, приводило их в ярость, забавлявшую и взрослых, и сорванцов, не скупившихся на злые проделки.
Крольчих поднимали на смех, воровали фрукты из их сада, ломали плитки шифера у них на крыше, запирали их в доме, обрезали веревку у колодца, запускали кошек в сушилку для сыра, затыкали пучками соломы дымоходную трубу – короче, изводили их круглый год с утра до ночи.
А когда выходки грозили обернуться трагедией, то и представители власти, заражаясь всеобщим весельем, от которого буквально тряслись простые смертные, закрывали на все глаза, затыкали уши и тоже хохотали до упаду.
И все говорили:
– Ну что тут можно сделать? Это же Крольчихи!..
Их домашняя живность была чудна не меньше, чем сами хозяйки. Курицы пели петушиным голосом, вид у кошек был демонический, словно они побывали на шабаше ведьм, недорезанный поросенок выскочил из огня, где его собирались зажарить, и в приступе отчаянной агонии утопился в реке. Наконец, их знаменитая на весь кантон двуколка представляла собой жалкую и смешную развалюху: половина спиц в колесах отсутствовала, рассыпавшиеся решетчатые боковины кое-как были скреплены бечевками, жердями, ивовыми прутьями, обрывками лент.
И когда Крольчихи выезжали в этом экипаже на рынок, колотя мула руками по тощему хребту и шевеля своими носами, люди высовывались из дверей и умирали со смеху.
Тогда женщины грозили насмешникам кулаками, покрывали их бранью, осыпали проклятьями, а порой, подняв палку, бесстрашно бросались на злых шутников, чья веселость от этого лишь удваивалась.
Одним словом, что бы эти женщины ни делали и ни говорили, все выходило у них не как у людей, жизнь их была сплошной пародией, они словно нарочно старались казаться смешными и являлись воплощением самого невероятного чудачества и потехой для всей деревни.
Однажды старуха простудилась и заболела. Естественно, решили, что она при смерти, поэтому срочно вызвали врача.
Врач, совсем еще юноша, местный уроженец, досконально знавший здешний говор и нравы, спешно прибыл, зная, что дело не терпит отлагательства.
Он вошел в дом, увидел, что там никого нет, и решил, что больная, должно быть, в дальней комнате, которую отделяла от передней простая перегородка с плотно запертой дверью.
Врач повернул ключ, открыл дверь и, хорошо зная расположение комнат, уверенно вошел внутрь, невзирая на полумрак.
Он сделал шаг и сильно ударился лбом и грудью о неожиданную преграду. Потом, поняв, что оказался в каком-то ящике, закрытом с трех сторон, он вышел, обескураженный.
Какой же взрыв хохота сотряс его, когда он опознал в этом монументальном ящике шкаф!
Однако из комнаты, куда он так и не смог проникнуть, раздались глухие стоны, невнятные стенания.
Надтреснутый голос звал на помощь, и хриплые раскаты надрывного кашля ежесекундно прерывали этот мрачный концерт предсмертной агонии.
– Ах! Господи!.. Боже мой! Как мне плохо! Как плохо!..
– Ох!.. ну!.. ах!.. ах!.. ох!..
Не тратя больше времени на размышления о том, что делает на месте двери шкаф, и желая поскорее приступить к исполнению своих профессиональных обязанностей, врач живо выбежал из дома и бросился на поиски Торины или ее матери.
Он решил, что та и другая, как всегда, копаются в саду, уткнувшись носом в землю, задом вверх, задрав до колен юбку и превратив ее с помощью большой булавки в подобие шортов.
Никого не обнаружив, он позвал:
– Торина!.. Ау, Торина!
Кто-то, словно из-под земли, ответил ему замогильным голосом:
– Ну кто там еще?..
Он позвал снова и двинулся в сторону, откуда доносился голос.
– Эй! Торина!
– Здесь я, здесь!
Наконец, после долгой переклички, он оказался возле колодца, удивленный и заинтригованный, несмотря на прочную известность Крольчих по части чудачеств.
Он наклонился через край и увидел внутри стремянку, а внизу у основания лесенки женщину, присевшую на дне колодца перед маленькой лужицей и занятую весьма оригинальным делом.
Женщина подняла голову, и врач узнал Торину, и та в свою очередь тоже узнала его.
– Ах, это вы, господин Луи… только одну минуточку, и я к вашим услугам.
И она с важным видом продолжила свое занятие.
