Вооружившись суповой ложкой, Торина черпала воду из лужицы и выливала содержимое ложки в ведро, терпеливо наполняя его до краев.
Когда оно было полно, она, словно саблю, засунула ложку за пояс передника, подвесила ведро к цепи, вскарабкалась по лестнице, выбралась из колодца, отвесила врачу самый учтивый поклон и, наконец, подняла наверх свое ведро, вращая рычаг лебедки.
Врач восхитился оригинальным способом добычи воды, и Торина тут же плаксивым голосом пустилась в разъяснения.
Река обмелела, колодец почти пересох, ведро больше не «цепляет»… Вот и приходится спускаться вниз и черпать воду ложкой. И она добавила:
– Времена нынче суровые, а мы так несчастны!.. Подумайте только: Миньон, мастер по колодцам, требует десять франков, чтобы подправить наш и дать нам капельку водички! Теперь вы видите, мой добрый господин Луи, как мы несчастны!
Они поспешили в дом, откуда беспрестанно раздавались стоны и хрипы. Врач лукаво поглядывал на Торину и задавался вопросом, что будет делать со шкафом Крольчиха номер три.
Предвосхищая вопрос, Торина продолжила самым жалобным тоном:
– Вот, господин Луи, полюбуйтесь на нашу бедность. В один прекрасный день внутренняя дверь отвалилась. У нас нет средств заменить ее на новую… Бабуля всеми силами пыталась вырваться наружу… это все из-за лихорадки. Когда мы с мамой увидели это, то придвинули шкаф к двери, вот так, теперь-то мы уверены, что она не сбежит. Помогите, пожалуйста, и мы его сдвинем.
Врач любезно уперся в шкаф и вместе с Ториной подвинул старинный дубовый комод весом с полквинтала.
Оба пролезли в образовавшуюся узкую щель и оказались в клетушке, где изнемогала старуха.
Морщинистая, сгорбленная, с узловатыми руками и скрюченная, как виноградная лоза, бабуля, слегшая впервые в жизни, безнадежно боролась с болезнью.
Ее причудливый и трагический профиль колдуньи коричневато-серым силуэтом выделялся на фоне белой простыни; из тощей груди, выгнутой колесом, как корпус часов, вырывались свистящие хрипы, предвестники эмфиземы, а костлявые руки, одеревеневшие за восемьдесят лет тяжелого труда, размахивали в пустоте, словно отгоняя ужасное видение.
Глаза казались невидящими, крылья большого носа, смахивающего на клюв пустельги, запали, а ввалившийся, сморщенный рот совершал непроизвольные жевательные движения, сменявшиеся продолжительными приступами кашля.
Больная временно перестала стонать, пока врач терпеливо прослушивал сердце, легкие и бронхи, выстукивал грудную клетку и измерял пульс, устремив взгляд на маленькую секундную стрелку, семенившую по циферблату его часов.
Торина, опустив руки, в чепце набекрень, с беспокойным и суетливым видом молча созерцала стадии этого таинственного ритуала и быстро-быстро подергивала носом, нервничая из-за того, что нос бабки не шевелился.
Врач убрал часы обратно в карман и покачал головой.
– Она совсем плоха, правда, господин Луи? – произнесла Торина с робкой и озабоченной интонацией.
– Совсем плоха, и главное – очень стара.
– Но вы ведь сделаете все, что нужно, правда? Ни на чем не экономьте! Смело назначайте лекарства… Приходите смотреть ее почаще! Чтоб никто не посмел сказать, что мы оставили нашу мать умирать без помощи…
Для очистки совести и чтобы угодить Торине, молодой человек счел своим долгом выписать рецепт, впрочем хорошо понимая его полную бесполезность.
Он сунул руку в карман, чтоб достать записную книжку и изложить на отрывном листке свое предписание. Блокнота он там не обнаружил, ощупал все остальные карманы и, с досадой махнув рукой, пробормотал:
– Я его забыл или потерял.
И, обращаясь к Торине, он добавил:
– Найди мне чистый листок бумаги.
– Ах, увы!.. Милый сударь, да у нас ни клочочка!
– Ну тогда сбегай и попроси у соседей.
– Да они все в поле, а дети придут из школы только под вечер. Надо бежать в поселок…
– Но чтобы дойти и вернуться, тебе нужно три четверти часа, а у меня нет времени.
– Ну так есть еще один выход.
– Какой?
– Напишите свой рецепт угольком на ставне, а когда я раздобуду бумагу, то перепишу его как нельзя лучше и быстренько отнесу аптекарю.
– А что, это мысль, – кивнул врач, торопившийся уйти, ибо и другим несчастным настоятельно требовалась его помощь.
Кончиком трости он пошарил в золе очага, вытащил несколько кусочков угля, выскочил из дома, присмотрел ставень и очень серьезно, самым лучшим, самым разборчивым почерком, на какой только был способен, начертал предписание.
Мать Торины, Лаида, явилась минут через десять после его ухода и застала дочь в великой растерянности перед невероятно сложными словами, нарисованными на ставне.
Торина рассказала ей, как было дело, и теперь уже обе, вытянув шеи, вытаращив глаза, пялились на буквы, безуспешно стараясь прочесть текст по складам, и выражали свое нетерпеливое беспокойство подергиванием носа.
– Вы это понимаете, мамаша?
– Ни слова!
– Так что же нам с этим делать и что скажут люди, если мы оставим старушку умирать без лекарств?
– Ручаюсь, этой ночью ее не станет! Дочка, ты должна сделать одну вещь.
– И что же, мама?
– Ступай в город и отнеси ставень аптекарю.
