– Я слышал о таких. Мама говорила, у нас в городе пленные сражались за свободу – кто победит в семи поединках, тот выходит через врата славы. Каждую неделю проходили сражения. Не помню, чтоб кто-то победил, иначе б рассказывали.
– Никто и не побеждал, – вмешалась мать. – На моей памяти.
– У нас побеждали, – стал вспоминать наемник, но Байя его прервала: знамения не велят уходить с арены свободным. Сиромах попросил рассказать о чудо-мече, которым он зарубил столько обезумевших волкодавов.
– Обещаешь никому не рассказывать? – Мальчик охотно закивал. – Тогда расскажу. У нас, наемников, есть много примет, у каждого своя. Кто-то верит, что удача будет сопутствовать ему, если на шее есть такая татуировка, – он показал. – Друг сделал мне и себе. Увы, наколол ее перед самой своей смертью. Кто-то верит, что тот или иной меч будет помогать ему в любой схватке, а кто-то как я – любит хорошие мечи и собирает их. Я не очень хорошо стреляю из лука или арбалета, куда лучше метаю ножи и рублю мечом или саблей. В одном монастыре, как я прознал у монаха-отлучника, хранился старый добротный меч-бастард. Назвали его так потому, что из небесного голубого железа, что упало сто лет назад близ города Мраволева, это в Кижичском царстве, кузнец изготовил двуручную секиру для тамошнего правителя, а из остатков тайком изготовил вот этот полуторный меч. Потому и прозвали меч бастардом, незаконнорожденным, кузнеца, конечно, казнили, что скрыл удивительное по красоте и качеству оружие, а не отдал князю. Кузнец, умирая, проклял князя, сказав, что только честно он мог бы получить его, но князь, конечно, не послушался.
– И что с ним стало?
– Меч прославил себя в битвах, озолотился легендами, князь, нападая на врагов царства, ни разу не потерял коня, сам не был ранен, растил себе славу и вскоре стал царем. А через месяц после возведения на престол к нему пришел призрак кузнеца и потребовал расчета за меч. Новый царь со смехом прогнал его, да только напрасно: на другую ночь к нему пришли воины из ордена Багряной розы и зарубили его собственным мечом-бастардом. А меч забрали себе. С той поры он и хранился у них, пока я не попросил его в уплату за работу. Но мне отказали.
– И ты…
– Не надо слушать такие подробности, Сиромах. Тебе это ни к чему.
– Я не расскажу ничего страшного. – Так он и общался с родителями мальчика, через их сына. Почти все время. – Я выполнил задание и попросил еще раз, уже за следующее, куда опасней. Надо было убить серого василиска, что обитал в катакомбах под монастырем ордена. Я принес им голову…
– Не надо, Сиромах.
– А они отдали меч. Не сразу, но отдали. Для ордена это не то сокровище, которым стоило бы гордиться.
– Сложно было убить василиска? – Мертвец кивнул.
– Очень. Ему нельзя смотреть в глаза, иначе зверь подчинит тебя своей воле, нельзя вдыхать чад из его пасти, иначе сожжешь легкие. Нельзя касаться кожи, она пропитана ядом. Страшное животное с головой петуха, телом жабы и хвостом, подобным бичу. Хорошо хоть этот василиск был стар, двигался медленно и, как и все звери, боялся огня. Я взял секиру, в которую гляделся, и факел, которым пугал его. И все равно ушел почти час, вся моя защита слезла, точно шелуха, а тело горело от ожогов, – Мертвец глянул на Байю и закончил: – Сложно убивать чудовищ. Оплата не всегда соразмерна потерям в битве.
После этих слов невольно наступила тишина. Будто каждый взвешивал этой фразой свои думы. Потом Сиромах поднял глаза, пытаясь встретиться ими с родителями, но тщетно. Как в тот миг, когда сказал, что хочет уйти из монастыря в Метохе с наемником. И прибавил:
– Вы будто продаете меня монахам.
– Неправда, сынок, ты же знаешь. То знаки, – не слишком уверенным голосом произнесла мать. – И потом, как ты можешь так думать? Мы рады остаться с тобой, но три года в монастыре – наша плата за твое выздоровление. Если, не дай бог, что случится, я сама первая…
– Ничего не должно случиться, сын. Это твое испытание, – отрезал Повед. – Мы будем ждать тебя. Но помни только, ты здесь не случайно.
– Вы продали меня, – повторил Сиромах уже со злостью. – Хотите, чтоб я стал жрецом или еще кем. Зачем это мне? Потому что ты так хочешь, отец?
– Так хочет наш бог. И эти три года твое право прислушаться к нему или пойти наперекор.
– Ты не сомневаешься, как я поступлю. Ты знаешь, что я боюсь. Что я болен, что… – он не выдержал, сколько ни крепился, заплакал, уткнувшись матери в грудь. Байя выдохнула, поглаживая вихрастые кудри мальчика.
– Все пройдет хорошо, вот увидишь, увидишь.
