— Я думаю, что мы живы, — сказал Йосеф. Он присел рядом с Алленом, облокачиваясь на борт, и Аллен заметил впервые, что борта барки изнутри затянуты темным шелком. — Я уже думал над этим и не сразу мог разобраться, жив я или мертв. Я ведь первым попал сюда. Потом — Марк и Клара. Потом — Гай.
— А… Как же ты залез?..
— По рулевому веслу. Оно крепится у правого борта. А иных весел здесь нет.
— Куда же мы плывем?.. И… как?..
— Бог весть. — Йосеф пожал плечами. Тело его облепила уже высохшая, но задубелая от соли рубашка. Лицо его было спокойно, настолько спокойно, насколько это вообще доступно человеческому существу. Будто этот иномирный корабль с одиноким огнем посреди враждебного темного моря и был тем, к чему Йосеф стремился всю жизнь. — Видно, это Господня воля, примем же все как есть. Будем радоваться спасению и готовиться исполнять Его волю и дальше.
— Вы видели надпись? — обратился Аллен ни к кому в отдельности, но ко всем, и ответ пришел от молчавшего до сих пор Гая:
— Да.
— И… как вы решились?
— С Божьей помощью, — пожал плечами Йосеф, поднимаясь на ноги. — Пойду на корму, посмотрю, что там. А то я не успел походить по кораблю — стоило на нем оказаться, как вы все откуда-то посыпались на мою голову…
— А я ни о каких надписях и не думал, — мрачно отозвался Марк, — я Клару спасал. Она почти сразу сознание потеряла. Только здесь мы с Йосефом ее в чувство привели.
Гай промолчал. Аллен попробовал встать, но ноги подвели его, и он съехал обратно, цепляясь за податливый шелк на борту. Гай поддержал его.
— Хочешь на корму?
Аллен кивнул, и Гай повел его, держа за талию. Плоская палуба вздыхала и чуть покачивалась под ногами. Темнота будто бы рассеялась, и в разрыве туч появилось круглое сияющее лицо луны. Что-то в этом было совершенно безумное, но Аллен не успел понять что — в этот миг с кормы донесся ликующий возглас Марка:
— Вот это да! Идите все сюда скорее!
Вся барка была длиной шагов в двадцать — двадцать пять, и оставшиеся десять Аллен и Гай преодолели мгновенно.
Широкий белый плат — холщовая скатерть — покрывал плоское днище, и на нем стояла
— Ух ты… — только и смог выговорить Аллен. Наверное, в мире не осталось такой вещи, которой он мог бы удивиться, и теперь он просто обрадовался. С этого момента он принял реальность этого (чуда? смерти?)… этого иллюзорного мира, куда-то влекущего их могучим потоком, и перестал сопротивляться. И мир принял его, обвивая сильными струями, взял в себя и повлек туда, куда было назначено.
Помолившись и поблагодарив неизвестно кого за гостеприимство, они сели за накрытую трапезу.
— Эх, вид у нас, жалко, неподобающий, — вздохнул Марк, — а то мы были бы совсем как рыцари из легенд Грааля… Помните, там тоже была барка…
— Да, на мне все совершенно мокрое, — зябко содрогаясь, ответил Гай. — Хотя, кажется, жаловаться нам просто грех…
У самой кормы под резным ограждением на борту стоял огромный сундук, накрытый полотнищем белого шелка. Клара открыла его в поисках чего-нибудь, чем зажечь свечи. «Раз корабль дал нам свечи, он даст нам и огня», — сказала она, откидывая тяжелую крышку, оказавшуюся не на запоре, — и восхищенно ахнула: сундук был полон одежд. Поверх них лежало огниво, настоящее огниво, и Странник в самом деле знал, как им пользоваться. Свечи запылали ровным пламенем, их медовый запах усилился, напоминая о неких прекрасных лугах, где, кажется, бывал во сне любой из пятерых. Вообще все происходящее напоминало сон — но настолько обостренно четкий, что по сравнению с ним вся прошлая явь казалась сном. Лица друзей осветило теплое, настоящее пламя, возвращая им живой цвет. В последнем порыве недоверия Аллен коснулся белой от соли ладонью огня свечи — и отдернул руку, зашипев от боли. Друзья оглянулись на него. Лица их светились. «До чего же они красивы, эти люди, — пораженно подумал Аллен. — Или просто так падает свет? Наверное, вот что значит — „видеть все в истинном свете“… Или я их просто люблю?..»
Через мгновение все уже запускали руки в ворох шелковистых, скользящих под пальцами тканей. Клара нашла для себя одежду, очень походившую на ее послушнический балахон — только не черный, а белый, из тонкой шерсти. Отойдя в сторону, она принялась переодеваться, освобождаясь от просоленных насквозь влажных джинсов и рубашки.
Марку полюбилась кожаная коричневая рубашка на шнуровке и такие же кожаные штаны. Нашел он для себя и высокие черные сапоги точно по размеру, с мягкими подошвами. Одежда его достигала колен, но по бокам были разрезы, как для верховой езды.
