Аллен не видел, как он спустился — один из троих, оставшихся в живых там, наверху. Когда Йосеф бросился на пол, опять повредил недавно зажившую правую руку. Теперь она болталась, как тряпичная, но, кажется, он все же мог ею управлять. Очки его разбились и остались где-то там, в крошеве остального стекла. Осколок торчал из щеки, как некое диковинное инопланетное устройство — ухо или жабра амфибии, а может, локатор. По лицу текла кровь.
Йосеф заметил заливающие ворот рубашки горячие потоки, протянул руку, нащупал стекло, выдернул и не глядя отшвырнул в сторону. Он спустился, не пытаясь беречься или нагибаться, и теперь пробился на середину палубы, выстаивая против течения паникующих людей, как человек в горной речке (
— Всем на корму! — проорал взявшийся откуда-то грязный и безумный капитан. Фуражка его исчезла, в седых волосах торчал кусок проволоки.
— Йосеф! — завопил Аллен так, будто тот был похоронен и воскрес из мертвых. Но Йосеф его не слышал. Сейчас он не принадлежал своим друзьям. Он принадлежал всем.
— Я священник. Слышите? Я — священник! Нам вряд ли удастся выжить, но я успею провести общую исповедь. Подойдите ко мне те, кто хочет в этом участвовать.
Основная масса людей бросилась на корму, которая медленно поднималась из воды, в то время как нос начинал свое погружение. Но Йосеф остался здесь, и четверо любящих его с ним, и еще некоторые люди — числом около тридцати. Они встали вокруг него на колени, вокруг священника, который нарушил ради них закон своей совести, но не нарушил еще (слава Тебе, Господи, что всегда и во всем заботишься о нас) закона своей Церкви. До запрещения вершить таинства оставалось еще пять (
— Исповедуюсь перед Богом всемогущим и перед вами, братья и сестры (
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, братья и сестры, отпускаю вам все грехи ваши — вольные и невольные… Епитимья же будет вам — сейчас идти и делать что должно, поддерживать других делом и словом, отринув страх смерти и положась на Господа. И еще — прочитать «Отче наш». По одному разу.
«Это чтобы успеть», — подумал Аллен, и глаза его наполнились слезами горячего восхищения. Йосеф был великолепен. Он победил в этом турнире. Нужно ему сказать, что он добился, чего хотел. Он научился всех защищать. Он таки стал очень сильным, как хотел в детстве. И еще — очень красивым. Аллен никогда не видел такого красивого человека. И совершенно не важно, что у него пол-лица в крови, одежда грязна от ползания на животе по полу, а правая рука висит, как пустой рукав. Подняв эту правую руку, от боли закрывая глаза, Йосеф благословил ею свою последнюю паству, и сквозь и через хриплые выкрики из оглушающего динамика с торпедного катера пришла великая тишина.
Корабль накренился так сильно, что уже нос его коснулся воды. На этой вырывающейся из-под ног палубе, которая недавно светилась цветными огоньками, оставаться было просто нельзя. Однако пятеро оставались.
Аллен обнял Клару обеими руками, и она спрятала лицо у него на плече. Слабая плоть ее трепетала, не желая, не желая умирать. Еще одна очередь прошила воздух.
Марк с треском отодрал от борта кусок деревянных перил.
— Ребята, если сейчас броситься в воду под прикрытием корабля, пока он еще не утонул, и попытаться отплыть как можно дальше… у нас есть шанс. Когда теплоход утонет, всех затянет в воронку. Но пока шанс еще есть.
Следующим движением он отодрал еще кусок перил. Клара что-то невнятно сказала в плечо Аллену. Ее переспросили.
— Я не умею плавать, — громче повторила она, жалко улыбаясь сквозь слезы. — Не было возможности научиться. Простите.
— Я понесу тебя. — Марк шагнул вперед. Лицо его было таким… таким, что Аллен моментально, как при вспышке молнии, понял, что нужно сделать, что нужно сказать, чтобы исцелить это одним касанием.
