Раньше на месте нашего дома когда-то давно стоял известный в Ямской слободе кабак, но он сгорел еще до революции. Его обгорелые руины сохранялись перед войной, а в 1941-м немецкая бомба довела до конца дело, начатое пожаром. Осколком той бомбы убило моего деда, Кузьму Ивановича, если только моя бабка не врет, что именно от той бомбы осколок.
Наш дом построен по проекту пленного голландца, по профессии архитектора. Поэтому наш дом такой необычный, хотя один студент архитектурного института, некоторое время работавший в нашем ЖЭКе, сказал, что дом, конечно, красивый, но с архитектурной точки зрения не уникальный — смешение стилей, незаконченность композиции и что-то там такое вдобавок.
О пленных немцах рассказывала бабушка Сашки Кардашова, баба Клава:
— Они в Сивом переулке стояли, в бараках, там, где сейчас больница, на том месте. Бывало, идешь мимо ихнего забора, а они в щели смотрят, голодные, худые, страшно смотреть. «Матка, брот, брот!» Понятно, что за брот такой — хлеба, значит, просят. Не выдержишь, дашь краюху.
— Фашисту?! — возмущалась Фрося Щербанова.
— Так он когда был фашис? — отвечала баба Клава. — Он фашис на фронте был, а тут от него одни глаза остались. Как же не дать — может, и моему сыночку хоть кто-нибудь в Германии хлебушка сунул.
Сын бабы Клавы, Федор, в 1941-м пропал без вести под Смоленском, и баба Клава до сих пор надеялась, что он еще жив.
— Может, в Америке где-нибудь, — говорила она. — Говорят, некоторые там оставались после плена, а некоторые с мериканцами в Америку уезжали.
— Клав, не надейся, — уверенно заявляла Тузиха.
— Чего ж ей не надеяцца-то? — спорила Файка Фуфайка. — Надейся, теть Клав, может, Федька твой уж мильонер, денег тебе пришлет.
— На поминки разве что, — отвечала баба Клава.
Наш дом был достроен в 1946 году. Об этом свидетельствует дата на виньетке, которая громоздится над самым верхним окном второго подъезда. Всего подъездов три, а этажей шесть. В конце 1946 года первыми въехали в наш дом Орловы, а кроме них, в том году поселилась там же, в первом подъезде, только одна семья, Типуновы — Василий, жена его Катя и шестилетний сын Юрий. Я знал уже не Василия, а деда Василия, вернее даже, Типуна, как его все звали.
Типун — молчаливый и строгий пенсионер, всегда в сером костюме, или в сером плаще, или в сером пальто. Шляпа и зимняя шапка у него тоже были серые. И лицо серое, непроницаемое, большое. Обычно он сидел во дворе незаметно, но вместе с тем его присутствие всегда чувствовалось, как чувствуется присутствие неба и присутствие деревьев и птиц. Если он сидел за доминошным столом, то тоже не играл, а только присутствовал при игре, опершись на черную палку с металлическим врезанным узором. Рядом с ним бушевали доминошные страсти, нередко доходившие до перебранки, а то и до драки, но это его не касалось, потому что все, что он мог пережить, он пережил уже давно. Его возвращение с войны было случайностью, потому что он побывал везде, где должно было убить, и смерть не захотела его.
Два раза в день Типуниха приходила звать Типуна — обедать и ужинать. Она подходила, садилась рядом, брала мужа под руку и говорила:
— Пойдем, Вася.
— Пойдем, Катюша, — отвечал старик, и они тихо шли домой.
И никогда она не говорила: «Пошли, дед». А он никогда не говорил: «Пошли, Катя» или «Пошли, бабка», а только «Катюша».
После обеда Типун ежедневно производил запуск своих голубей. Утром кормил, а днем дергал за шнур, вверху распахивались воротца, и волна белых крыльев выплескивалась наружу из голубятни, рассыпалась на трепетные хлопья и легким облачком начинала кружить в небе, осеняя наш двор, бросая светлые блики на запрокинутые лица людей.
Мой брат Юра всегда угадывал, когда Типун запускает голубей, и обязательно выбегал посмотреть. Он радостно следил за белоснежным полетом, притоптывал, подпрыгивал, счастливо суетился, а когда голуби, устав, садились обратно в голубятню, Юра удовлетворенно и бодро возвращался домой. Случалось, что, когда Юра стоял и, задрав голову, смотрел в небо, кто-нибудь внезапно подскакивал к нему и валил с ног в песочницу. Но такое бывало редко, потому что все любили смотреть, как в небе кружатся голуби старого Типуна. Это зрелище никогда не надоедало. Мальчишки всякий раз начинали мечтать, что и у них когда-нибудь будут такие же голуби. Мужчины вспоминали о днях своей молодости, о белых платьях девушек, за которыми они ухаживали, о свадебных нарядах, жен, про которых им уже странно было думать, что они когда-то были невестами. Но больше всех любили голубей женщины. В их лицах сразу появлялись светлые улыбки, немного грустные и счастливые — зачарованные. Тетя Вера Кардашова с затаенным дыханием шептала:
— Какая красота, боже мой! Словно мультипликация!
