И я не знал, на кого мне смотреть, на голубей или на зачарованную тетю Веру, на ее тонкий плавный профиль, вырезанный из небесного белого агата. А то, что она говорила о голубях — мультипликация, делало зрелище птичьего полета еще более волшебным. Даже моя мать Анфиса становилась совсем иной в такие минуты. С ее лица спадала печать алкоголического сарказма, глаза оказывались голубыми и теплыми, и тогда я знал, что это она родила меня. Несколько раз, помню, я подходил к ней в такие моменты и обнимал за ноги — я ведь был ей тогда едва ли по пояс.
Голубятню Типуну построили за счет домоуправления перед фестивалем молодежи и студентов, когда всем ЖЭКам в Москве было рекомендовано поощрять тех, кто разводит голубей, чтобы к фестивалю развелось побольше символов мира. А до этого он держал их на чердаке, но лазить на чердак ему становилось все труднее и труднее.
Типун никогда не говорил о своих голубях, словно их и вовсе не существовало на свете. А потом вдруг подходил к голубятне и дергал за шнур. И всякий раз это было неожиданностью.
Голуби и Катюша — вот все, что было у Типуна. А что еще надо человеку?
Когда сын Типуна Юрий женился и у него родилась дочь Люба, Типун вытребовал для сына отдельную квартиру в желтом кирпичном доме, и через год у Юрия еще родился сын Женька, мой ровесник. Но Типун как-то мало общался с семьей Юрия, у него была своя жизнь — голуби, Катюша и много памяти о войне, перебирать которую можно бесконечно, и одной человеческой жизни не хватит, чтобы все перебрать.
Одно время с типуновскими голубями мог сравниться только Игорь Панков, когда он вкатывался во двор на своем гоночном велике и совершал круг почета, такой же, какой совершали в небе голуби. Но потом Игорь стал Игорем Пятно и уже не соперничал с типуновскими красавцами. Он даже несколько раз грозил, что стрельнет в голубей из рогатки, но за это Игорь точно получил бы в глаз от всего нашего дворового народа, и он так и не решился на подобную дерзость.
Лишь один день в году старый Типун не запускал своих голубей. 9 Мая. В этот день Типуну всегда было некогда. Все утро он занимался приготовлениями и часа в два выходил наконец из подъезда, сопровождаемый Катюшей. На нем красовался черный выходной костюм, а на голове — белая шляпа. Грудь Типуна украшали награды — два ордена Славы, орден Красной Звезды, два ордена Отечественной войны и пятнадцать медалей. Такого не было ни у кого из наших ветеранов. Дядя Костя Тузов, по прозвищу Человек, при виде Типуна во всех регалиях каждый раз бил себя раскрытой ладонью в грудь и говорил:
— Настоящий орденоносец! Вы, дядя Вася, человек героический, я вас от всего сердца поздравляю с победой.
Приняв дворовые поздравления, Типун уходил на весь день встречаться с однополчанами, и Катюша с ним. Фросю Щербанову это всегда возмущало:
— И эта с ним пошла. Ему небось хочется со своими военными-то голубками повидаться да с друзьями выпить, а она мешаться ему пошла. Вырядилась! И он тоже, нацепил купленных побрякушек и рад стараться. Тьфу, страмота!
— Ой, молчала бы ты, глупая дуреха, — защищала Типуна с Типунихой баба Клава Кардашова. — Ведь все ордена на счету, и в ЖЭКе про них знают, и везде. И сама ты лучше моего знаешь, что не купленные они, а мелешь сама не разбираешь чего, лишь бы только язык не залеживался.
— Умные все стали! — раздражалась еще больше Фрося.
Вечером 9 Мая мы все, ребята, залезали на крышу смотреть салют. Гроздья огней бабахали по всей округе, и нам чудилось, что это типуновские голуби, пылая торжественным свечением праздника, взвиваются в небо и озаряют своими крыльями бескрайние горизонты Москвы и всего мира.
Обычно через час-другой после салюта Типуновы возвращались. Он, особенно уставший от выплеснутых чувств, шел, ковыляя, опираясь одной рукой на черный блестящий костыль, другой — на руку своей верной Катюши.
— Ну вот и повидались со всеми, — говорила Катюша, если кто-нибудь еще стоял около подъезда. — А некоторых уже в этом году не было, которые померли, царство им небесное. Война-то дает о себе знать, прибирает понемногу кого еще не добрала.
— Пойдем, Катюша, — торопил ее усталый муж, и так заканчивался этот единственный в году день.
Сын Типуновых Юрий работал механиком на корабле дальнего плаванья. Большую часть времени он не жил дома, и жена Светлана ревновала его страшной ревностью. Один раз Юрий похвалил жене красоту тети Веры Кардашовой, и типуновская невестка сказала тете Вере:
— Вер, к тебе мой Юрка не клеился? Если будет клеиться, ты гони его, он сразу отойдет. Он нерешительный. А мне тогда скажи, ладно?
В ответ тетя Вера только рассмеялась:
— Что же он будет ко мне клеиться? Разве я марка, а он конверт? Смешная ты, Свет. Да он только про тебя всем и трубит, как ты вкусно готовишь и как все по хозяйству делаешь.
Но ревнивая жена не успокоилась, и, хотя повода не было, она то и дело кормила любопытство старушек:
— Верка Кардашова так и стреляет своими глазищами в моего Юрку. А он, лопух, и тает!
