Некоторые мужчины все-таки побежали на четвертый этаж, чтобы помешать братоубийству. Когда они вломились в квартиру Расплетаевых, то увидели, что оба брата бегают с ведрами и тазами, ликвидируя потоки влаги, льющейся с потолка коридора и ванной. При этом все обратили внимание, что у Николая разбита губа, а у Ивана из носа течет кровь. Нюшка побежала на пятый этаж колотить всеми своими руками и ногами в дверь сорок девятой квартиры — гнев Расплетаевых переплеснулся на одноногого деда Субботина, инвалида Великой Отечественной войны. Она кричала на него, как только кричат грудные младенцы, если у них внезапно начинаются рези в животе, а одноногий, выслушав Нюшкины крики, сказал ей тихо и покорно:
— Потерпи, Нюра, вот я помру скоро, и некому будет вас затоплять.
— Потерпи! — возмущалась потом Нюшка. — Да он еще всех нас переживет. Ишь пригрозил! Что помрет. Меньше народу — больше кислороду.
— Не мели ерундовину-то, дуреха, — сказала моя бабка, а Фрося Щербанова еще острее срезала:
— То-то ты своему Ивану потомства не принесла. Должно, чтоб побольше кислороду вам было.
Незадолго до нового, 1982 года Субботина бабушка сказала за картами:
— Ох-хо-хо, скоро расстаемся мы с вами, подруженьки мои дорогия! Сдавай, Аннушка.
— Чего это мы расстаемся-то? — испуганно спросили моя бабка и баба Лена Иванова.
— Скажу вам по сякрету, — ответила Субботина бабушка, — вскорости мы переязжаем. Чаво там козарь? Крестя? Новую квартиру нам дают на Ленинском проспехте. Трехкомнатну.
— Ну что ж, хорошо, — уныло одобрили переезд старушки.
— А как одноногий-то твой? — спросила моя бабка. — Небось… бито!.. не хочет переезжать?
— Ня хочет, сямерка, — ответила со вздохом Субботина бабушка. — Ажник захворал, как узнал. Горя мяне с ним. Туз. Цельнай день в анвалидке своей ковырятца, а потом ляжит и ня вздышится. Это чаво это? Крястовай король? Козырнай? Бяру.
— А мне под рождество сон чудной привиделся, — сказала моя бабка. — Вижу во сне, будто идет мне навстречу Веселый Павлик покойничек, только я знаю, что это, значит, не Павлик, а на самом деле Исус Христос. Гляди-ка, обратно крести козыри. А я ему говорю: «Господи, Иисусе, что же с нами вскорости будет, и скоро ли конец света?» А Павлик мне и отвечает: …Девятка. Бито. …«Конца света не видно пока что, а будет в скором времени, хотите верьте — хотите нет, новый Содом и Гоморра».
— Избави бог! Это что ж такое? — простонала баба Лена Иванова.
— Не иначе, ядерная война будет, — сказала моя бабка.
— Все-таки, думаешь, будет? — спросила баба Лена.
— А вот понимай как хочешь, — ответила Анна Феоктистовна. — Только Исус Христос мне так сказал: «Будет новый Содом и Гоморра». И всё тут. Бито. Ходи, Арина. Гена-то ваш на каком уж курсе учится?
— На треттем. Пятерки у няво. Отец яму нонче новый порфель прявез и машинку счетную, а с откудова — не поняла я, ня то со Швеции, ня то с Ярмании. Крой, Аленушка.
Сон моей бабки, Анны Феоктистовны, сбылся самым неожиданным образом. Ядерная война, к счастью, не началась, а новыми Содомом и Гоморрой явился пожар, случившийся у Расплетаевых в новогоднюю ночь. Пьяный Николай Расплетаев заснул с зажженной сигаретой, окурок выкатился из его отвисшего рта и подпалил диван. В 5 часов утра я стоял у окна и думал, какой это будет год. Мне вспоминался Веселый Павлик. Какой бы год ни был, а Павлик никогда уже не увидит его, не увидит из своего окна вот такой тихой морозной новогодней ночи, черноты неба, голубизны снега, этих красноватых отблесков на снегу. Кстати, подумал я, что это за красноватые отблески? Тут же я заметил группу людей возле третьего подъезда, которые суетливо топтались и указывали куда-то вверх. Я надел пальто, шарф, шапку, ботинки и вышел во двор. В окне у Расплетаевых переливались красные огни, будто чьи-то вырвавшиеся сердца бесновались в замкнутом круге стен и, как мухи, бились об стекло, не в силах пока что выпорхнуть наружу. Среди растущего числа собравшихся под окнами жильцов я увидел Ивана и Николая Расплетаевых, они стояли в снегу, оба несусветно пьяные, и смотрели на собственный пожар весело, будто на чужой. Нюшка бегала от одного к другому и била их по башкам ладонью, крича едва ли тише, чем па одного инвалида Субботина:
— Истуканы! Изверги! Встали, как два сто́лпня! Люди добрые! да бежите ж хоть кто-нибудь, позвоните «ноль один»! Ванька! Колька! Увальни чертовы! Да что ж вы стоите-то, столбняки проклятые?
— А что, еще не вызвали «ноль один»? — спросил Дранейчиков отец и побежал звонить.
— До них еще не дозвонишься, — сказала Файка Фуфайка. — Я, когда мой Гришка из окна выкинулся, хотела «скорую» вызвать, а мне всё «Пожарная охрана», «Пожарная охрана». А захочешь пожарную вызвать, так в милицию попадать будешь. Это ж телефон! Он завсегда не так, как надо, соединяецца.
Огненные мухи наконец пробили окно. Стекла с плавленым хрустом выскочили на двор, и красные руки рванулись к небу, на миг втянулись обратно в окно, но тотчас бросились снова наружу и пошли хлестать по стене, подбираясь к окнам пятого этажа, чтобы отомстить Субботиным за многочисленные потопы.
