Отец Льюиса ждет их на вымощенной плитняком дорожке перед своим бунгало. Хью Блэк – он распространяет свое присутствие далеко за пределы физического тела, так что все вокруг оказывается им заряжено. Анна много раз встречалась с ним раньше, но впервые видится после рождения Руби.
– Льюис, Анна.
Он небрежно кивает им и ведет в гостиную, а потом уходит заваривать чай.
– Вот, значит, и она, – говорит он, вернувшись и разлив чай.
Он впервые замечает ребенка.
Анна берет Руби и разворачивает к нему. Пятно на лице выглядит розовее в белом ореоле шали, и Анна видит, что Хью Блэк его молча оценивает. Сердце Анны обливается за дочь кровью: собственный дедушка так на нее смотрит. Хью Блэк кивает и отпивает чаю. На нем бриллиантовая булавка для галстука, вспыхивающая, когда на нее падает свет. Анне она кажется похожей на маленькую камеру.
– Ну как продвигаются твои планы?
Слово «планы» исполнено подчеркнутого сарказма.
– Хорошо, пап. – Льюис стремится ему угодить. – Думаю вскоре открыть еще одно заведение в Синдерфорде.
Анна впервые об этом слышит.
– У нас будут кофемашины, доставим из Италии. Лучшие на рынке.
– Ясно. Кофемашины.
Он ненавидит собственного сына, думает Анна. Смотрит в лицо Льюису, словно оно мягкое, словно оно из шелка или из чего-то, что он никогда себе не сможет позволить и не захочет. Он вечно соперничает с Льюисом, Анна это замечала. Вечно хочет его победить или быть во всем первым. Она не может говорить об этом с Льюисом. Слишком болезненная тема. Льюис защищает отца, но в то же время в глубине души ненавидит его. Так глубоко, что сам не знает, хотя Анна какое-то время назад это поняла.
Старший мужчина отказывается говорить о кофемашинах и смотрит на Анну и ребенка.
– Я слышал, проводят исследования. Однажды это можно будет прооперировать.
Бриллиант на булавке для галстука бросает отблеск на шаль, и там зажигается световая точка. Как и на всем, на что смотрит старик.
Анна ждет Льюиса снаружи, на противоположной стороне от бунгало Хью Блэка, держа заново укутанную Руби на руках.
Ей было нужно на воздух; она дышать не могла в этом доме. Одной тамошней атмосферы было довольно, чтобы задохнуться. Теперь вокруг полная тишина, если не считать гудения пчел. Небо высоко стоит над Анной – чистое, бледно-голубое.
Льюис стремительно вылетает из входной двери. Даже издали видно, что он взбешен. Он так быстро идет, что его отдаленная фигура вырастает, и вот он уже рядом.
– Не могу, черт, не могу здесь больше, Анна, не могу.
Встречи с отцом на него всегда так действуют.
– Что там насчет Синдерфорда?
Анна поднимает Руби и проводит губами по ее мягкому лобику.
– Да чушь это все. Я просто не хотел, чтобы он на меня так смотрел, так свысока. Может свой дорогой фарфор себе в задницу засунуть.
Льюис вскидывает руки:
– Мне надо отсюда вырваться. Надо. Все мои планы, все…
– Прости.
Это ее вина; она это знает. Он бы давно уехал, если бы не она.
– Ты могла бы поехать со мной, в Лондон.
– И где бы мы жили? На что? – Она крепче прижимает к себе ребенка. – А как же кафе с молочными коктейлями и квартира? Ты за них уже заплатил. Кофемашина едет из Италии.
Он отметает все одним движением руки.
– Найду кого-нибудь за всем присматривать. В этом паршивом месте все равно состояния не заработаешь. Я, наверное, спятил, раз его взял. Это просто от отчаяния было на самом деле.
Теперь, когда он решился, глаза у него становятся восхитительно ясными. Солнце зажигает в его волосах темно-синие блики. Взгляд Анны падает за его плечо. Дом у него за спиной горит на солнце. Окна как будто пылают.
Анна и Льюис загружают машину под завязку. Она забирается на переднее сиденье, Льюис дает ей малышку. Анна вытягивает ремень, так, чтобы он держал их обеих. Льюис садится за руль.
– Просто пристегнись сама. Если врежемся, ее разрежет пополам.
– Но если мы врежемся, она просто вылетит через ветровое стекло, если ее не пристегнуть, разве нет?
Он пожимает плечами; он уже думает о поездке, о дороге, которая окончится в Лондоне, широко раскинувшемся и сверкающем городе.
Разрежет пополам или выбросит через ветровое стекло; выбор тот еще. Анна отстегивает ремень, сажает Руби на колени и крепко ее держит.
Льюис поворачивается к ней, широко улыбается:
– Поехали!
Сначала он пришел как свет и лишь потом посыпался с неба. Свет был пронзительно-серым. Казалось, он наполняет тебя до краев. Потом начали падать хлопья. Когда я взглянула вверх, мне показалось, что я вижу, как на меня рушатся распавшиеся частицы, из которых состоит мир.
Когда снег выпал и лег на все толстыми дюймами, внешняя белизна залила нас отраженным сиянием сквозь окна, озарив все комнаты. Я услышала шаги Элизабет, направившейся к курятнику, за ромбовидными стеклами окна в библиотеке. Потом увидела, как она возвращается в длинном черном мужском пальто, печатая на снегу новую цепочку следов, и спина ее безнадежно сгорблена.
– Она их даже не съела, – послышались внизу ее рыдания. – Ей, наверное, просто весело было их убивать.
