Анна кладет сверток с Руби, ее захлестывает потребность сжать нож в руке. Но тут же, опустив глаза, издает душераздирающий крик ужаса. Куда делась Руби? Ее лицо изменилось. Красное пятно парит над ним, как одна из тех жестяных масок, про которые рассказывал отец – их крепили на лица солдат, вернувшихся с битвы на Сомме, где их изуродовало. Маленький ротик закрыт, но Анна знает, что он полон острых зубов.
Анна кричит и выпускает малышку из рук. Она с мягким стуком падает на пол. Анна едва слышит крики, когда хватает сумку и пальто, голубое, как колокольчик, расклешенное, которое купила на венчание. Каждый шаг к двери дается ей тяжело, словно она бредет через клей, но она знает – ей нужно уйти от ножа, пока она его не схватила.
В последнюю минуту она замечает на полу куклу, ту самую, с лицом эскимоски, она упала с одеяла, в которое укутана Руби. Анна поднимает куклу и сует ее в сумочку, а потом распахивает дверь.
На открытом окне шевелятся занавески, отбрасывая на голые стены колеблющиеся тени.
Хрупкая голова Руби приземлилась на лоскутное одеяло, упавшее вместе с ней на пол. Остальное тело лежит наискосок на голых досках. Плач ничего ей не дал и понемногу затих, как исчезнувший вдали самолет. Руки Руби торчат вверх, она загребает ладошками воздух. Сквозь открытое окно доносятся звуки улицы. Шарканье, бряканье, шорох колес и голоса:
– Спарки. Идет, приятель?
– Если сядешь на тридцать второй, как раз туда доберешься, но не выходи у «Пера и парика», не та остановка.
– Селия, ты погляди.
Для Руби это все белый шум. Только один голос для нее исполнен смысла, это голос Анны, повторяющий: «Руби, Руби, Руби. Руби. Золотце мое. Сокровище мое».
Свет за окном начинает гаснуть. В комнату сочится холод. Пальчики Руби превращаются в холодные жесткие палочки. Она снова начинает плакать, но уже по-другому. Тонко и слабо, ее плач едва проникает сквозь толстые стены. Ее губы приобрели голубоватый оттенок, а живот под клеточкой ребер втягивается и надувается от крика. Звук затихает, превращаясь, в конце концов, в тихое гудение, исходящее у Руби изо рта.
Еще не стемнело, вечерний свет отбрасывает в комнату длинные тени. Возле Руби начинает проявляться тень, тень, у которой нет отбрасывающего ее источника. Она в волнении склоняется над распростертым телом. Руби уходит. Висит облачком над своим вздувающимся животом. Что делать? Тень знает, как работает время, как оно может вращаться вокруг своей оси, словно камень в полосе прибоя. Как жизнь может вырваться, и то, что должно было стать будущим, выключится. Как в скорлупке, которую покинула жизнь, ворочаются и обустраиваются все и каждый, заполняя пустоту. Всё случается быстро, не успеешь понять.
Желание впрыгнуть в это маленькое тельце так велико. Это все равно, что залезть в постель, все еще теплую, потому что ее недавно освободили.
Когда Барбару в ту ночь увозили на «Скорой», голубые огни озарили деревья, мимо которых мы ехали, превращая их в призраки.
Рассвет медленно вполз в палату. Сперва он коснулся рождественских украшений: красной мишуры, прикрепленной скотчем к дверному косяку, потом колоколов из золотой фольги, свисавших с потолка – но ничего менее похожего на Рождество получиться не могло. От украшений больница лишь начинала зловеще посверкивать.
Накануне ночью Барбара не смогла подняться с дивана, чтобы лечь в постель. Она все повторяла:
– Дай мне минутку, Руби. Протяни руку, попробуем еще разок.
Но каждый раз валилась обратно, белая как полотно, и стонала. Жуткий звук, он как будто шел не от нее.
– Я слишком затянула, – повторяла она, и я не могла сделать вид, что не понимаю, о чем речь.
– Шшш, – говорила я ей, как ребенку, поглаживая ее кудрявые волосы. – Я тебя не оставлю, обещаю.
Она выглядела такой больной, у нее отвисла челюсть, посерело лицо, а ее упругие кудри примялись. Тут я по-настоящему заплакала, и слезы закапали на рукав ее лучшей ночной рубашки. Я плакала в основном от страха. Мне казалось, что мне снова лет пять.
– Ох, Руби, – прошептала она, тоже заплакав, – а я тебя отпустила к этой мерзкой толстухе, сестре Мика, и ни слова не сказала. У нее дома такая грязь, и дети все не в себе.
Похоже, она так и не поняла, что я туда не поехала.
В больнице ее кровать с красной мишурой, обмотанной вокруг стальной решетки в ногах, закатили в отдельную палату, а потом одна за другой пришли плохие новости. В палату заглянула медсестра.
– Только что звонил твой отец. Он за тобой сейчас приедет.
– У меня нет отца, – выпалила я.
– Ну тем не менее он за тобой едет, – ответила медсестра, и ее голова исчезла за дверью.
– Судя по всему, сорока на хвосте разнесла, – сказала я Барбаре. – Соседи, наверное, услышали «Скорую» и позвонили ему. Им бы такое понравилось: передать жирную сплетню про чью-то семью.
– Может быть, он придет меня навестить, – прошептала Барбара, комкая в кулаке мокрый платок.
Я вздохнула – тут-то я ее и увидела.
– Ох, нет, – сказала я. – Просто не верится.
– Что?
– Погляди на картину.
