Мои крики вспугнули грачей, они на мгновение сорвались с мест, а потом с ворчанием водворились обратно на свою ветку. Вот и весь итог – пара птиц, вспорхнувших с дерева. Я могла бы орать целый год, теперь он не вернется и не заговорит со мной, я кричала в пустоту.
Послеродовой психоз, говорит врач. Послеродовой психоз, говорит медсестра. Послеродовой психоз, говорит дама…
Анна рывком садится в постели.
– С сумочкой из аллигатора, – ахает она, все еще из глубины полусна наяву.
Таков диагноз, который ей огласили сегодня утром. Его сообщил доктор, всякий раз возводящий к потолку глаза, когда Анна пытается обсудить с ним что-то, о чем он не хочет говорить.
– Редкий случай, – сказал он так, будто Анна должна этим гордиться и проявить интерес.
Женщина с соседней койки смотрит на нее каменными глазами. Анна подтягивает колени к подбородку. Видения отступили, их прогнали лекарства, от которых она чувствует тяжесть во всем теле и от которых сразу начинают трястись руки. Но такое чувство, что видения все еще здесь, у самого ободка мира, собираются и ждут, когда можно будет вернуться. Иногда прорывается какой-то их отсвет, вроде каменных глаз соседки.
– Вашего ребенка нашли? – спрашивает каменноглазая.
Анна обхватывает себя руками и кивает. После того, как она бросилась за врачом с криком: «Детка! Моя детка!» – отчего он с непреодолимой силой закружился, как в водовороте, ей каким-то образом удалось сообщить, что ребенок лежит на полу, один, в квартирке в Ноттинг-Хилле. «Я не чудовище», – сказала Анна, смутив врача. Потом она позволила себе сдаться темному наркотическому вихрю лекарств.
Ее приходит навестить Льюис. На этот раз без цветов, думает она с мрачным юмором. Он приносит ночные рубашки, туалетные принадлежности и кардиганы, все уложено – и всего столько, словно она пробудет тут целую вечность.
– Стелла присматривает за Руби, – говорит Льюис, и по Анне прокатывается громадная волна облегчения.
То божественное, что проступило в нем, когда они были в церкви, не до конца ушло. Анна все моргает, пытаясь это прогнать.
Она завязала волосы в хвостик, когда узнала, что Льюис придет, но сумочка снова исчезла, поэтому губы накрасить она не смогла.
– Ты такая бледная, – говорит Льюис.
Ему здесь не по душе, Анна видит. Он боится.
– Медсестре пришлось отпереть дверь, чтобы меня впустить, – шепчет он, вытирая со лба пот, словно попал в западню и его запрут тут с Анной. Двойная западня: сперва отцовство, потом это.
– Тебе пора, – холодно произносит Анна.
Он нежно целует ее в лоб, прежде чем сбежать.
– Позаботься о Руби, – говорит Анна вслед ему. – Поцелуй ее от меня.
Но Льюиса уже нет, он ушел прочь по коридору, полному шепота и трепетания белой сестринской формы. В конце Анну что-то ждет – какой-то темный ангел, который закроет ей путь тяжелыми крыльями. Из-за лекарств от него остался только слабый след, искаженный голос, гоняющий затхлый воздух больницы. Но он может вернуться, Анна знает, он в любой миг может вернуться. Лекарства дают с завтраком, на пластмассовых тарелочках, потом вместе с обедом, как маленькие разноцветные аперитивы.
– Давайте пройдемся, – говорит каменноглазая. – Нам разрешат сходить в кафетерий, если вежливо попросить. Там из окна видно сад. Это в самой середине больницы, так что сбежать нельзя.
– Направо или налево? – спрашивает Анна.
Каменноглазая садится; на ней голубая ночная рубашка.
– Вы о чем?
– Из этой двери направо или налево?
Анна не хочет наткнуться на темного ангела.
– Налево. Это недалеко, только по коридору пройти.
– Тогда ладно.
Анна сует ноги в розовые шлепанцы, которые принес Льюис. Новые, дома у нее шлепанцев нет, и на носу у каждого сидит шарик, похожий на пушистую розовую вишенку. Они велики Анне, она тащит их, шагая рядом с каменноглазой. Анне интересно, что с этой женщиной – она совсем не выглядит больной, – но спрашивать не хочется. К тому же, может быть, Анна и сама не выглядит больной; все дело в том, что внутри.
Окна кафетерия выходят на внутренний садик. Стены, замечает Анна, поднимаются так высоко, что сверху виден только квадратик неба. В садике стоят несколько обрезанных деревьев, и опавшие с них листья кружатся, взлетая и падая, словно в водовороте.
Каменноглазая подходит к стойке и просит у медбрата два чая. Он подает чай в голубых пластиковых стаканах без ручек.
– Это еще что? – спрашивает каменноглазая. – Почему не фарфор? Мы же не в отделении.
– В отделении, – отвечает медбрат. – Где же еще.
Каменноглазая, ворча себе под нос, берет чай и относит его Анне, сидящей на большой старомодной батарее у окна. Чай едва теплый.
– Здесь ничего горячего не дают, – бормочет каменноглазая. – Наверное, чтобы мы ни в кого не плеснули.
Анна думает, правда ли это. Они сидят, устроившись на батарее, и какое-то время молча пьют чай. У каменноглазой на лицо свисает прядь мышиного цвета волос, окунающаяся в чай при каждом глотке.
Анне отчаянно нужно облегчить душу, кому угодно, хоть этой смешной женщине с жидкой челкой, с которой капает чай.
