На улице гуляет ветер. Сегодня тепло и солнечно, раскачивающиеся деревья будто сулят весну, вопреки времени года. Есть в этом что-то неправильное. Барбара идет по тропинке в долину, где раньше жили ее родители. Кроме прогулок, ей ничего не помогает.
Дом в Глубине, озаренный солнцем, выглядит таким покинутым. В уме Барбары у дверей и окон возникают, как призраки, фигуры родителей и Анны, ее сестры. По стенам пустого каменного свинарника ползут внутри сорняки. Когда они были маленькими, там держали свинью. Калитка была по-прежнему хорошо смазана и работала. Когда Барбара была совсем крошкой, Анна заперла ее в свинарнике и сказала, что она теперь превратится в свинью, и ничего уже не поделаешь. Барбара выла целую вечность, пока мама не спасла ее и не отчитала сестру за невероятную жестокость.
Барбара то ли улыбается, то ли хмурится: чего только не вспомнишь. Мысль уходит так глубоко, глубже, чем можно представить. Их звали «сестры-мультяшки», потому что Анна и Барбара звучало как «Ханна Барбера» – имя, которым завершались субботние мультфильмы. Барбаре не нравилось, когда дети им это кричали, но Анна, как всегда, словно парила над всем, слишком занятая собой, чтобы хотя бы заметить своих мучителей. Казалось, так уж у них все устроено. У Анны всегда получалось немножко лучше. Даже имена дочерей; Барбара искренне думала, что Руби – более изысканный, более роскошный вариант имени, которое сама она выбрала для дочки: Труди. Казалось, Анна это нарочно, хотя, конечно, вряд ли.
Запах дровяного дыма всегда витал вокруг Дома в Глубине, он и сейчас никуда не делся, но теперь отдает холодом. Барбара вздрагивает и спешит прочь, назад по тропинке к собственному дому.
Когда она открывает входную дверь, в прихожей звонит телефон. Барбара видит сутулую тень Мика за кухонным столом, он, кажется, не шевельнулся, пока ее не было. Даже не подумал подойти к телефону. Барбара снимает трубку.
– Барбара, это я.
– Анна?
Смешно, она думала о сестре с тех пор, как увидела свинарник.
– Я сегодня была возле старого дома, помнишь…
– Слушай.
Барбара ощущает покалывание старой досады – конечно, у Анны новости важнее всего, что может сказать Барбара.
– Ты должна мне помочь.
У Анны странный голос. Спокойный, но какой-то отчужденный. В глубине души Барбара считает, что это из-за того, что сестра в Лондоне.
– Я не справляюсь.
– Ты о чем?
– С тем, чтобы быть Руби матерью. Я просто не могу.
Барбара садится на шаткий стульчик возле столика в прихожей и развязывает платок на голове.
– Анна, ты к чему все это?
– Я ужасная мать, Барбара. Ужасная.
Барбара хмурится. Ребенок Анны жив, а она только и делает, что жалуется.
– Почему? С чего ты так говоришь?
– Я была в больнице…
Барбара морщит переносицу и закрывает глаза.
– Что ты такое говоришь? С чего ты взяла, что ты ужасная мать? И чем ты болела?
– Я уже вышла. Пожалуйста, бога ради, никому не говори, но это была… это была больница особого рода.
– Рода?
– Да, ну знаешь. Для головы.
– Господи, Анна.
– Пожалуйста, пожалуйста, никому не говори. Я не вынесу, если кто-нибудь узнает. Я даже тебе не хотела рассказывать, но я хочу, чтобы ты кое-что сделала. Для Руби. Сделаешь? Обещаешь?
– Я даже не знаю, что должна обещать.
– Пожалуйста, просто…
В голосе Анны на том конце провода появляются истерические нотки.
– Ладно, ладно. Обещаю.
– Льюис отдал Руби своему отцу, чтобы тот о ней заботился, но… – Анна начинает задыхаться. – Он мне не нравится. Я ему не верю. Он жуткий, Барбара. Жалуется, что я не гожусь, я в письме прочитала. Он очень сильно влияет на Льюиса, хотя Льюис его вообще-то не любит. Но ничего не может поделать.
Анна на минуту умолкает.
Когда она вновь начинает говорить, ее едва слышно.
– Так и есть. Я не гожусь. Мне так стыдно, Барбара. Я оставила Руби одну. Мне невыносимо стыдно. Если бы только знать, что Руби забрали у этого человека, мне бы сразу стало лучше.
– Так поговори с мужем…
– Нет, толку не будет. Он скажет, что так и надо. Он в последнее время на меня смотрит, будто я какое-то чудовище. Ты должна поехать и забрать ее. Ты должна, обещай мне, Барбара.
Анна всхлипывает в трубку.
– Обещай мне, что будешь за ней присматривать, пока я сама не смогу. Если я когда-нибудь смогу. Пожалуйста.
Мик даже не порывается спросить, куда Барбара собралась, когда она повязывает платок перед зеркалом в прихожей, решительно сжав губы, и выходит из дома.
В палате стало тихо. Я прижалась к замотанной фигурке, лежавшей рядом.
– Барбара?
Меня внезапно пронзило страхом: что, если она умерла в постели, прямо рядом со мной, и я никогда, никогда не услышу историю до конца? Я потрясла Барбару за плечо.
– Руби. – Голос у нее был сиплым от усталости. – Бога ради, дай мне полчаса поспать. У меня сил нет.
По мне прошла волна облегчения.
– Хорошо, – сказала я, подтыкая ей одеяло. – Ты поспи, а я пойду погуляю.
Снаружи все было схвачено неподвижным морозом. Я присела, склонившись к траве, и смотрела, как мое ледяное дыхание вырывается в воздух. Руки я засунула в карманы; во мне была страшная тяжесть.
