Послѣдняя треть рѣчи была помрачена возобновившимися драками и другими развлеченіями между нехорошими мальчиками и перешептываніемъ и всякою вознею, разлившимися по всей мѣстности, даже до подошвы такихъ одинокихъ и непоколебимыхъ утесовъ, какъ Мэри и Сидъ. Но весь шумъ стихъ при пониженіи голоса мистера Уальтерса и заключеніе рѣчи было встрѣчено всѣми порывомъ безмолвной признательности.
Перешептываніе было вызвано отчасти болѣе или менѣе рѣдкимъ событіемъ, а именно, появленіемъ новыхъ лицъ: судьи Татшера, котораго сопровождалъ какой-то очень старый, разслабленный человѣкъ, — самъ судья былъ красивый, статный джентльменъ среднихъ лѣтъ, съ просѣдью, — и представительной леди, очевидно, супруги судьи. Эта дама вела за руку дѣвочку. Томъ волновался все время, колебался, раскаивался, мучился угрызеніями совѣсти, не смѣлъ взглянуть на Эми Лауренсъ, не могъ перенести ея любовнаго взгляда. Но едва только онъ увидѣлъ вошедшую дѣвочку, душа его мгновенно переполнилась блаженствомъ, и онъ тотчасъ же началъ «выставляться», какъ только могъ, то есть мучилъ мальчиковъ, дергалъ ихъ за волосы, строилъ гримасы, словомъ, продѣлывалъ все, что только можетъ прельстить дѣвицу и вызвать ея одобреніе. Къ его восторгу примѣшивалась только одна горечь: воспоминаніе объ униженіи, испытанномъ имъ въ саду этого ангела; но и этотъ песочный наносъ смывался волнами нахлынувшаго и затоплявшаго его благополучія. Посѣтителямъ была отведена почетная скамья, и м-ръ Уальтерсъ, покончивъ свою рѣчь, тотчасъ же представилъ имъ школу. Джентльменъ среднихъ лѣтъ оказался высокопоставленною особой: онъ былъ не менѣе, какъ самъ областной судья, — самое высшее изъ существъ, когда-либо встрѣчавшихся дѣтямъ, — и они старались представить себѣ, изъ чего такіе бываютъ, и имъ почти хотѣлось, чтобы онъ зарычалъ, хотя въ тоже время они и побаивались этого. Онъ прибылъ изъ Константинополя, стало быть, изъ-за двѣнадцати миль, — поѣздилъ, повидалъ свѣтъ, значитъ, — вотъ, этими самыми глазами смотрѣлъ на областную судебную палату, у которой, разсказываютъ, крыша выложена жестью. О благоговѣніи, внушаемомъ такими мыслями, явно свидѣтельствовали выразительная тишина и ряды уставившихся глазъ. Это былъ самъ главный судья Татшеръ, братъ здѣшняго стряпчаго! Джэффъ Татшеръ выскочилъ тотчасъ впередъ, чтобы выказать свою короткость съ великимъ человѣкомъ и внушить зависть всей школѣ. Какой мелодіей прозвучали бы для него перешептыванія:
— Смотри на него, Джимъ! Онъ идетъ туда… Гляди же, говорятъ! Онъ хочетъ пожать у него руку… Вотъ и жметъ руку… Ахъ, чтобъ его!.. Хотѣлось бы тебѣ быть на его мѣстѣ?…
М-ръ Уальтерсъ сталъ «выставляться» посредствомъ всякой оффиціальной суеты и дѣятельности, дѣлалъ распоряженія, произносилъ приказанія, выстрѣливая этимъ по всѣмъ направленіямъ, туда, сюда и всюду, гдѣ только представлялась ему мишень. Библіотекарь «выставлялся», носясь во всѣ стороны съ кипами книгъ, и егозя съ обычнымъ наслажденіемъ всякаго мелкотравчатаго начальства. Молодыя учительницы «выставлялись», нѣжно склонясь надъ учениками, которыхъ трепали еще очень недавно, ласково грозили пальчикомъ непокорнымъ и гладили по головкѣ послушныхъ съ любовью. Молодые учителя «выставлялись», выражая легкими выговорами и другими признаками соблюденіе своего авторитета и точное пониманіе дисциплины. При этомъ большинству наставниковъ обоего пола вдругъ понадобилось заглядывать въ библіотеку, по сосѣдству съ каѳедрой, и даже повторять это по два и по три раза (съ явною досадою на лицѣ). Маленькія дѣвочки «выставлялись» на разные лады, а мальчики такъ, что воздухъ скоро наполнился бумажными пыжами и шумомъ возни. И превыше всего этого возсѣдалъ великій мужъ и озарялъ все помѣщеніе своею величественною судейскою улыбкой и грѣлся подъ солнцемъ своей собственной вельможности, потому что, вѣдь, и онъ самъ «выставлялся». Для полнаго блаженства м-ра Уальтерса не хватало только возможности наградить кого-нибудь Библіей-преміей и вывести на сцену чудо-ученика. У нѣкоторыхъ дѣтей были желтые билетики, но въ недостаточномъ количествѣ; онъ уже навелъ справки между перворазрядниками. Чего не далъ бы онъ теперь за того нѣмецкаго мальчика, разумѣется, не поврежденнаго еще!
