Около половины одиннадцатаго, надтреснутый церковный колоколъ сталъ звонить, и народъ началъ собираться на утреннюю проповѣдь. Дѣти, посѣщавшія воскресную школу, разошлись по церкви, размѣщаясь съ своими родителями, чтобы быть подъ ихъ надзоромъ. Пришла тетя Полли, и Томъ, Сидъ и Мэри сѣли съ ней. Томъ былъ посаженъ у прохода съ цѣлью удалить его, по возможности, отъ окна и обаятельныхъ внѣшнихъ сценъ лѣтней поры. Толпа наполняла проходы; были тутъ: престарѣлый, обѣднѣвшій почтмейстеръ, видавшій когда-то лучшіе дни; мэръ съ женою, — потому что въ мѣстечкѣ былъ заведенъ и мэръ вмѣстѣ съ другими ненужностями; мировой судья; вдова Дугласъ, красивая, ловкая сорокалѣтняя женщина, добрѣйшая, щедрая душа и съ хорошимъ состояніемъ; ея домъ на холмѣ былъ единственнымъ палаццо въ мѣстечкѣ, притомъ самымъ гостепріимнымъ и самымъ роскошнымъ въ отношеніи празднествъ во всемъ Питерсборгѣ; согбенный и почтенный маіоръ и мистриссъ Уардъ; нотаріусъ Риверсонъ, — новая достопримѣчательность изъ сосѣдства, наконецъ, мѣстная красавица въ сопровожденіи стаи облеченныхъ въ батистъ и обвѣшанныхъ ленточками юныхъ покорительницъ сердецъ; вслѣдъ за ними вошли цѣлымъ отрядомъ всѣ мѣстные молодые клерки, пока стоявшіе въ притворѣ, посасывая набалдашники у своихъ тросточекъ и образуя окружную стѣну изъ припомаженныхъ и осклабляющихся вздыхателей, до тѣхъ поръ пока не прошла передъ ними сквозь строй послѣдняя дѣвушка, Подъ самый конецъ явился образцовый подростокъ, Вилли Іофферсонъ, который ухаживалъ всегда такъ за своею матерью, какъ будто она была изъ стекла. Онъ всегда провожалъ свою мать въ церковь и всѣ матери семействъ любили его. Зато всѣ мальчики терпѣть его не могли, онъ былъ слишкомъ хорошъ и притомъ ихъ «попрекали имъ» до крайности. Изъ каждаго кармана у него торчалъ бѣлый носовой платокъ, «случайно», какъ это бывало съ нимъ всегда по воскресеньямъ. У Тома не бывало платковъ и онъ считалъ «хлыщомъ» всякаго мальчика, имѣющаго ихъ. Такъ какъ вся конгрегація была на лицо, то колоколъ прозвонилъ еще разъ, чтобы оповѣстить запоздалыхъ и разбредшихся по сторонамъ, потомъ въ храмѣ водворилась торжественная тишина, нарушаемая лишь шептаньемъ и хихиканьемъ на хорахъ и въ галлереѣ. На хорахъ происходило всегда шептанье и хихиканье во время службы. Были гдѣ-то благовоспитанные хоры, но гдѣ именно, я позабылъ уже это теперь. Давно это было и я лишь смутно вспоминаю тутъ кое-что, но только кажется мнѣ, что было то въ чужой сторонѣ.
Пасторъ назвалъ гимнъ и прочелъ его съ возгласомъ, съ особой манерой, весьма нравившейся въ этихъ мѣстностяхъ. Онъ начиналъ съ средняго діапазона, все возвышая голосъ до извѣстной точки, дѣлалъ сильную фермату на послѣднемъ словѣ и потомъ вдругъ ниспадалъ, точно прыгнувъ съ трамплина:
Онъ считался великолѣпнымъ чтецомъ. На церковныхъ «вечерахъ» его всегда просили почитать стихи, и когда онъ кончалъ, дамы поднимали руки и потомъ безпомощно опускали ихъ себѣ на грудь, закатывали глаза и трясли головой, какъ бы желая тѣмъ сказать: «Словами не выразишь; это слишкомъ хорошо, слишкомъ хорошо для нашей смертной земли».
Послѣ того, какъ гимнъ былъ пропѣтъ, достопочтенный м-ръ Спрэгъ обратился въ страницу объявленій и прочелъ рядъ извѣщеній объ имѣющихъ быть митингахъ, собраніяхъ обществъ и о прочемъ, читалъ долго, такъ что отъ перечня этого должны были раздаться, казалось, самыя стѣны. Этотъ нелѣпый обычай существуетъ и до сихъ поръ въ Америкѣ, даже въ городахъ, несмотря на крайнее распространеніе газетъ въ наше время. Но весьма часто, чѣмъ менѣе оправдывается какой-нибудь старинный обычай, тѣмъ труднѣе искореняется онъ.
Вслѣдъ затѣмъ пасторъ сталъ читать молитву. Хорошая была молитва, великодушная и исполненная подробностей: онъ просилъ милости на эту церковь и ея малыхъ дѣтей, молился за прочія церкви въ поселкѣ, за самый поселокъ, за область, за государство, за служащихъ въ государствѣ, за Соединенные Штаты, за церкви въ Соединенныхъ Штатахъ, за конгрессъ, за президента, за правительственныхъ лицъ, за бѣдныхъ моряковъ, подвергающихся бурямъ на морѣ, за милліоны угнетаемыхъ пятою европейскихъ государствъ и деспотизмомъ Востока, за тѣхъ, которымъ дается свѣтъ и благая вѣсть, но у которыхъ очи не видятъ и уши не слышатъ, за язычниковъ на отдаленныхъ морскихъ островахъ; въ заключеніе онъ вознесъ молитву о томъ, чтобы слова, которыя онъ готовился еще произнести, были бы осѣнены благодатью и пали бы сѣменами на плодородную почву, принеся со временемъ добрую жатву. Аминь!
