Раздалось шуршаніе платьевъ, и стоявшіе прихожане сѣли. Мальчикъ, исторія котораго разсказывается въ этой книгѣ, не проникся молитвой, онъ только вытерпѣлъ ее, — да и то едва-ли можно сказать. Онъ не могъ угомониться все время; подмѣчая безсознательно всѣ подробноcти молитвы, — потому что, хотя онъ и не слушалъ, но зналъ издавна эту, однажды проложенную, колею пасторской рѣчи, — онъ улавливалъ ухомъ всякое малѣйшее въ ней нововведеніе и возмущался тогда всѣмъ существомъ своимъ. Эти прибавленія казались ему нечестными, подлыми. А въ самой серединѣ молитвы муха усѣлась на спинку скамьи, стоявшей передъ нимъ, и стала его подзадоривать, перебирая спокойно своими лапками; она заносила ихъ себѣ на голову и терла ее ими такъ сильно, что была готова какъ будто оторвать ее вовсе отъ туловища; при этомъ тоненькая ея шейка такъ и выставлялась на видъ. Муха отряхала себѣ и крылья своими задними лапками, потомъ прижимала ихъ къ тѣлу, какъ фрачныя фалды; вообще, занималась своимъ туалетомъ такъ безмятежно, какъ будто считала себя въ полнѣйшей безопасности. И она не ошибалась, потому что, хотя у Тома руки чесались, но онъ не осмѣливался ее схватить, будучи убѣжденъ, что душа его мгновенно погибнетъ, если онъ сдѣлаетъ такую вещь во время молитвы. Но при окончательной фразѣ, рука его стала сгибаться и вытягиваться впередъ, и лишь только было произнесено «аминь», муха оказалась военноплѣнной. Но тетя Полли замѣтила этотъ маневръ и приказала выпустить муху.
Пасторъ вычиталъ текстъ и принялся истолковывать его, но размазывалъ такъ свои доказательства, что многія головы стали, мало по малу, кивать, — между тѣмъ, въ рѣчи затрогивался весьма жгучій вопросъ, отъ котораго вѣяло сѣрой и пламенемъ, и число предназначенныхъ къ спасенію сокращалось до того, что почти и не стоило стараться спастись. Томъ пересчитывалъ, сколько страницъ въ проповѣди; онъ всегда зналъ, послѣ службы, сколько ихъ было, но рѣдко помнилъ что-нибудь другое въ отношеніи рѣчи. Впрочемъ, въ этотъ разъ, онъ дѣйствительно немного заинтересовался. Пасторъ нарисовалъ большую и внушительную картину той минуты, когда исполнятся времена, всѣ полчища людскія стекутся во едино, левъ и ягненокъ будутъ лежать рядомъ и поведетъ ихъ малое дитя. Но величіе, смыслъ, поучительность подобнаго зрѣлища оставались мертвою буквой для мальчика; его манило только выдающееся положеніе главнаго лица въ этомъ собраніи народовъ, глядящихъ на него. Онъ такъ и просіялъ при мысли, что хорошо было бы ему самому быть тѣмъ ребенкомъ, разумѣется, если левъ будетъ ручной.
Ему стало тоскливо опять, когда возобновились сухія истолкованія. Но тутъ онъ вспомнилъ объ одномъ своемъ сокровищѣ и вытащилъ его. Это былъ большой черный жукъ съ громадными челюстями, — «кусалка», какъ называлъ его Томъ. Жукъ хранился въ коробкѣ отъ хлопушки. Первымъ дѣломъ его было ухватить Тома за палецъ, послѣдствіемъ чего былъ естественно щелчокъ, благодаря которому жукъ отлетѣлъ на полъ въ проходѣ и упалъ тамъ на спину, а укушенный палецъ очутился у Тома во рту. Жукъ лежалъ, безпомощно перебирая лапками, чтобы встать. Томъ смотрѣлъ на него и ему очень хотѣлось его снова взять, но ему нельзя было дотянуться до него; многіе другіе, наскучивъ проповѣдью, обрадовались жуку и тоже смотрѣли…
