— Подумай-ка, надо-ли тебѣ.
Питеръ зналъ, что надо.
— Если ты такъ просишь, я дамъ тебѣ, потому что я не скряга, но если тебѣ не понравится, пеняй только на себя.
Питеръ соглашался на все. Тогда Томъ открылъ ему ротъ и влилъ туда «Отнынѣ нѣтъ боли». Питеръ подпрыгнулъ на два ярда отъ пола, испустилъ воинственный вопль и сталъ метаться вокругъ комнаты, колотясь о мебель, опрокидывая цвѣточные горшки и производя общее разрушеніе. Наконецъ, поднявшись на заднія лапы, онъ сталъ плясать въ видимомъ упоеніи, закинувъ голову назадъ и выражая громогласно свое неисчерпаемое блаженство. Потомъ онъ принялся снова кидаться по комнатѣ, водворяя хаосъ и запустѣніе на своемъ пути. Тетя Полли вошла какъ разъ въ ту минуту, когда онъ, совершивъ двойное сальто-мортале, провозгласилъ громкое: «Ура!» и вылетѣлъ въ открытое окно, увлекая за собою остальные цвѣточные горшки. Старушка стояла, окаменѣвъ отъ изумленія и смотря поверхъ своихъ очковъ; Томъ валялся по-полу, задыхаясь отъ хохота.
— Томъ, что приключилось такое съ котомъ?
— Не знаю, тетя, — едва могъ выговорить мальчикъ.
— Помилуй, я его никогда такимъ не видала. Съ чего это онъ?
— Право, не понимаю, тетя. Кажется, что коты всегда поступаютъ такъ, если они довольны…
— Да?.. Именно такъ? — Въ голосѣ ея было что-то неутѣшительное для Тома.
— Да, тетя… По крайней мѣрѣ, я такъ думаю.
— Ты думаешь?
— Д… да.
Старушка нагнулась; Томъ слѣдилъ за ея движеніями съ любопытствомъ, подстрекаемымъ страхомъ. Онъ догадался слишкомъ поздно о томъ, что она «пронюхала». Обличительная ручка чайной ложки торчала изъ подъ подзора у кровати. Тетя Полли взяла ложку, подняла ее кверху. Томъ смутился и потупилъ глаза. Тетя Полли заставила его встать своимъ обычнымъ способомъ, — взявъ за ухо, — и сильно застучала по его головѣ наперсткомъ.
— Отвѣчай теперь, за что ты поступилъ такъ съ бѣднымъ безсловеснымъ животнымъ?
— Да мнѣ жаль его было… У него тетки нѣтъ.
— Тетки у него нѣтъ! Дурацкая твоя голова! Какое тутъ отношеніе?
— Очень большое. Будь у него тетка, она сама выжгла бы ему всѣ внутренности… не чувствуя къ нему никакого состраданія, какъ не чувствуютъ его къ человѣку!
Тетя Полли ощутила внезапно угрызенія совѣсти. Дѣло получало новое освѣщеніе: то, что было жестокостью въ отношеніи кота, могло быть жестокимъ и въ отношеніи къ мальчику. Она стала смягчаться; ей было жаль его, на глазахъ ея мелькнули даже слезы, она погладила Тома по головѣ и сказала мягко:
— Томъ, я старалась къ лучшему… И вѣдь лекарство приносило тебѣ пользу.
Томъ взглянулъ ей въ лицо съ самымъ серьезнымъ видомъ, сквозь который едва свѣтилась насмѣшка.
— Я знаю, что вы желали мнѣ добра, тетя, какъ и я Питеру. И оно принесло ему пользу. Я не видывалъ его еще никогда въ такомъ миломъ…
— О, Томъ, перестань, не огорчай меня снова! Попытайся лучше стать, однажды и навсегда, добрымъ мальчикомъ, и тебѣ не придется болѣе принимать никакого лекарства!
Томъ пришелъ въ школу еще задолго до времени. Всѣ замѣчали за нимъ эту странность за послѣдніе дни. И тоже, какъ это стало у него привычнымъ теперь, онъ торчалъ у калитки, которая вела на школьный дворикъ, вмѣсто того, чтобы играть съ товарищами. Онъ отговаривался тѣмъ, что ему нездоровится, да оно и было похоже на то. Онъ притворялся, что смотритъ въ разныя стороны, кромѣ той, въ которую онъ дѣйствительно смотрѣлъ: вдоль улицы. Наконецъ, онъ завидѣлъ Джэффа Татшера, и лицо у него просвѣтлѣло. Когда тотъ подошелъ, Томъ заговорилъ съ нимъ, искусно «наводя» его на возможность сказать что-нибудь о Бекки, но безтолковый мальчишка пропускалъ все мимо ушей. Томъ продолжалъ поджидать, воспрядывая духомъ каждый разъ, когда вдали начинало мелькать какое-нибудь платьице, и чувствуя ненависть къ каждой, наряженной въ него, если она была не тою, которую онъ ожидалъ. Наконецъ, платьица перестали показываться, и онъ снова погрузился въ безнадежныя думы, вошелъ въ пустую классную комнату и опустился на свое мѣсто, страдая. Вдругъ еще одно платьице промелькнуло черезъ калитку, и сердце у Тома такъ и екнуло. Черезъ мгновеніе онъ былъ уже на дворѣ и «расходился», какъ настоящій индѣецъ: визжалъ, хохоталъ, гонялся за другими мальчиками, прыгалъ черезъ заборъ, рискуя искалѣчить себя и лишиться самой жизни, ходилъ колесомъ, стоялъ на головѣ, - словомъ, продѣлывалъ всякіе геройскіе подвиги, наблюдая тоже втайнѣ за тѣмъ, видитъ-ли все это Бекки Татшеръ. Но она казалась совершенно безучастною, не обращала на него никакого вниманія. Возможно-ли было, чтобы она не замѣчала его присутствія?.. Онъ сталъ дѣйствовать въ непосредственномъ сосѣдствѣ отъ нея, сталъ бѣгать кругомъ, испуская боевой кличъ, сорвалъ шапку съ одного школьника и забросилъ ее на крышу школы, вторгся въ кучку мальчиковъ, расшвыривая ихъ во всѣ стороны, и покатился самъ на землю подъ самымъ носомъ у Бекки, чуть не сваливъ ее съ ногъ. Она отвернулась, вздернувъ носикъ, и онъ разслышалъ, какъ она произнесла: «Ффъ! Иные думаютъ, что очень милы… Все выставляются!»
Щеки у Тома такъ и вспыхнули. Онъ поднялся и ускользнулъ прочь, униженный и оскорбленный.
