Она отвернулась и прошла далѣе. Томъ былъ такъ пораженъ, что не нашелся даже отвѣтить ей: «Очень нуждаются въ васъ, мссъ Задери-носъ!», а потомъ подходящая для этого минута уже прошла. Онъ пошелъ въ школу, нахмурясь и очень сожалѣя о томъ, что Бекки не мальчикъ: задалъ бы онъ ей трепку! Она снова попалась ему на встрѣчу и онъ отпустилъ колкое замѣчаніе на ея счетъ. Она отвѣтила ему такимъ же порядкомъ и разрывъ сталъ окончательнымъ. Бекки была такъ озлоблена, что не могла дождаться, когда же «засядутъ» опять и Тому достанется за испорченный учебникъ. Если у нея было малѣйшее намѣреніе выдать Альфреда Тэмпля, то оно пропало послѣ обидныхъ словъ Тома.
Бѣдная дѣвочка не знала, какъ ее самое подстерегала бѣда. Учитель, м-ръ Доббинсъ, дожилъ до среднихъ лѣтъ, не удовлетворивъ своего честолюбія. Задушевною его мечтою было сдѣлаться докторомъ, но бѣдность присуждала его оставаться на всю жизнь учителемъ въ сельской школѣ. Онъ вынималъ, ежедневно, изъ своего письменнаго стола какую-то таинственную книгу и погружался весь въ ея чтеніе, когда не спрашивалъ учениковъ. Онъ держалъ эту книгу всегда подъ замкомъ. Не было ни одного школьника, который не томился бы желаніемъ заглянуть въ эту книгу, но это не удавалось никому. Каждый мальчикъ и каждая дѣвочка составляли свое представленіе о ней, но, при этомъ, не было и двухъ мнѣній схожихъ, а фактически добраться до истины было немыслимо, Въ этотъ разъ, проходя мимо учительскаго стола, Бекки замѣтила, что ключъ торчитъ въ замкѣ! Минута была драгоцѣнна. Бекки осмотрѣлась кругомъ, увидѣла, что она одна, и выхватила книгу. Заглавіе на оберткѣ: «Анатомія», какого-то профессора, не объясняло ей ровно ничего, и потому она стала перелистывать книгу. На первой же страницѣ ей представилась красивая раскрашенная гравюра, изображавшая человѣка. Въ это самое время какая-то тѣмъ заслонила свѣтъ: Томъ Соуеръ стоялъ на порогѣ и смотрѣлъ… Бекки быстро захлопнула «Анатомію», чтобы спрятать ее, но, второпяхъ, разорвала гравюру чуть не до половины. Она сунула книгу въ ящикъ, повернула ключъ, залилась слезами и крикнула съ яростью:
— Томъ Соуеръ, это болѣе чѣмъ низко съ вашей стороны, шпіонить за другими и смотрѣть на то, что они смотрятъ!
— Почему мнѣ было знать, что вы здѣсь что-то смотрите?
— Стыдитесь, Томъ Соуеръ!.. Вы хотите донести на меня!.. О, я несчастная, что мнѣ дѣлать!.. Меня высѣкутъ, а я никогда еще не была бита въ школѣ!
Она топнула своей маленькой ножкой и продолжала:
— Будьте такъ подлы, если желаете!.. А я знаю, что еще прежде случится. Подождите и увидите!.. Противный, противный, противный!.. — она выскочила изъ комнаты и убѣжала, зарыдавъ снова.
Томъ стоялъ неподвижно, ошеломленный такой бурной выходкой. Онъ думалъ:
— Что за глупый народъ эти дѣвочки! Никогда ее не били въ школѣ! Невидаль какая битье!.. Извѣстно, бабы; кожа нѣжна и сердце, что у курицы. Я-то, разумѣется, не донесу старику Доббинсу на эту дурочку, потому что могу ей отплатить чѣмъ-нибудь другимъ, безъ такой низости, но, все-таки, что же выйдетъ? Старикъ Доббинсъ станетъ спрашивать, кто разорвалъ книгу? Всѣ промолчатъ. Тогда онъ примется своимъ обычнымъ путемъ спрашивать всѣхъ по-очереди; и когда дойдетъ до настоящей виноватой, то угадаетъ и безъ ея словъ. У дѣвочекъ всегда можно узнать по лицу. Онѣ не умѣютъ себя выгородить. Быть ей битой. Да, плохо приходится Бекки Татшеръ, не отвертѣться ей… — Онъ поразмыслилъ еще, потомъ прибавилъ:- Ну и подѣломъ. Она порадовалась бы, если бы я такъ попался, пусть же сама отвѣдаетъ!
Онъ присоединился къ толпѣ школьниковъ, зѣвавшихъ по сторонамъ на дворѣ, но скоро учитель явился и всѣ «засѣли». Томъ не чувствовалъ особаго призванія къ занятіямъ и все поглядывалъ въ сторону дѣвочекъ; личико Бекки смущало его. Судя по всему, ему нечего было жалѣть ее, но далѣе этого безчувствія онъ не могъ идти; онъ не чувствовалъ ни малѣйшаго торжества. Когда же открылось, что учебникъ Тома испорченъ, мальчику стало уже не до чужихъ дѣлъ. Бекки какъ бы очнулась при этомъ изъ своей мрачной задумчивости и выразила большое участіе къ тому, что происходило. Она была увѣрена, что Тому никакъ не удастся оправдаться, если онъ и станетъ клясться, что не проливалъ чернилъ на свою книгу. И она не ошибалась: запирательство только ухудшило дѣло. Бекки полагала, что это ее порадуетъ, до вышло какъ-то не такъ. Въ самую роковую минуту, она чуть не вскочила, чтобы разсказать про Альфреда Тэмпль, но сдѣлала надъ собою усиліе и промолчала, «потому, — говорила она себѣ, - что онъ же хочетъ донести на меня, скажетъ, что это я разорвала гравюру. Такъ не промолвлю я ни слова, будь то даже для спасенія его жизни!»
Томъ перенесъ наказаніе и воротился на свое мѣсто безъ особеннаго унынія, думая, что, можетъ быть, онъ въ самомъ дѣлѣ самъ опрокинулъ чернильницу на свою книгу, какъ-нибудь зазѣвавшись. Если онъ отпирался, то лишь по формѣ, для соблюденія обычая, и не поступился своимъ отрицаніемъ, такъ сказать, изъ принципа.
