А верховные первосвященники, заступающие место самого Христа? Если бы они, в свою очередь, так попытались подражать Его жизни, то есть Его бедности, Его трудам, Его учению, Его страданию, Его презрению к жизни, – да если бы к тому же поразмыслили о значении своего титула папы, то есть отца и святейшего, – то, скажите, что было бы плачевнее положения папы? И кто стал бы ценой всего своего достояния добиваться этого места? Кто, купив его, стал бы отстаивать его мечом, ядом, всякого рода насилием? Скольких выгод лишился бы папский престол, если бы сюда получила доступ мудрость? Мудрость, сказала я… Что говорю я – мудрость? да хоть бы крупица той соли, о которой говорит Христос! Что сталось бы тогда со всеми этими богатствами, почестями, со всем этим земным владычеством, со всеми этими победами, чинами, диспенсациями, поборами, индульгенциями, лошадьми, мулами, телохранителями, – что сталось бы, говорю я, со всеми этими прелестями? Вместо всего этого явились бы на сцену – бдения, посты, слезы, молитвенные собрания, церковные поучения, размышления, воздыхания и тысяча других подобных неприятностей. А что сталось бы тогда со всей этой массой папских секретарей, писцов, нотариусов, адвокатов, делопроизводителей, секретарей, мулятников, конюхов, менял, сводников, – я хотела было прибавить кое-что поцветистее, да не хочу оскорблять ушей моих слушателей. Одним словом, всей этой тысячеголовой толпе, которая разоряет – виновата, оговорилась, – которая украшает римский престол, пришлось бы помирать с голоду. Не говоря уже о том, что это было бы крайне негуманно и недостойно, возможно ли, без сердечного содрогания, допустить, чтобы верховные князья Церкви и светочи мира были доведены до сумы и посоха? Теперь, наоборот, все труды предоставляются Петру и Павлу: у них ведь достаточно досуга!.. На свою долю папы оставляют зато весь блеск и все удовольствия. При моей благосклонной помощи, никому так вольготно и спокойно не живется на свете, как именно папам. Они уверены, что, титулуясь блаженнейшими и святейшими, раздавая одной рукой благословения, другой – проклятия и разыгрывая в пышных церемониях, в своем мистическом и почти театральном уборе роль епископов, они воздают все должное Христу. Творить чудеса? – Как это устарело, как старомодно! Да и не по нынешним это временам. Поучать народ? – Чересчур тяжелый труд! Толковать Священное Писание? – Что за схоластика! Молиться? – Непроизводительная трата времени! Проливать слезы? – Что за бабья сентиментальность! Жить в бедности? – Некомфортабельно! Примириться с поражением? – Позорно и недостойно того, кто едва королей допускает лобызать свои блаженные ноги. Наконец, умирать – вещь неприятная, быть распятым на кресте – вещь позорная. После всего этого у нас остается то кроткое оружие и «благие словеса», о которых говорит апостол Павел, – на этот счет куда как щедры папы: то есть интердикты, временные и вечные отлучения, анафемы, карательные грамоты, наконец, эти страшные молнии, посредством которых одним своим мановением папы низвергают души смертных глубже самого Тартара. Ни на кого, однако, не обрушивают более грозных громов святейшие во Христе отцы и Христовы наместники, как на тех, которые, по дьявольскому наущению, пытаются уменьшить или расхитить вотчину св. Петра. Хотя, по Евангелию, Петр сказал: «Мы все оставили и последовали за Тобой», тем не менее папы называют вотчиной Его – поля, города, подати, пошлины, феодальные повинности. Пылая ревностию по Христе, они отстаивают все это огнем и мечом, не без изрядного пролития христианской крови; нанося поражение неприятелю, папы убеждены, что этим они апостольски защищают Церковь, невесту Христову. Как будто могут быть у Церкви более опасные враги, чем нечестивые первосвященники, которые своим систематическим молчанием о Христе позволяют почти забыть о нем; они связывают его по рукам и по ногам своими лихоимными законами, искажают его учение натянутыми толкованиями, наконец, вторично распинают его своей гнусной жизнью. На том основании, что христианская Церковь основана кровью, кровью же укреплена и кровью увеличена, они и ныне орудуют мечом, – точно погиб Христос, который бы мог по-своему защитить верных своих! Но что такое война? Это нечто до того чудовищное, что она уподобляет людей хищным зверям. Это нечто до того безумное, что, по представлению поэтов, она насылается на людей фуриями; это нечто до того зловредное, что она оказывает самое разлагающее влияние на людские нравы – и это с быстротой заразительной язвы; это нечто до того несправедливое, что лучшими ее исполнителями оказываются обыкновенно отъявленные разбойники; это нечто до того нечестивое, что не может иметь ничего общего с Христом. Все это, однако, нисколько не мешает папам войной-то всего более и заниматься. Тут у иного дряхленького старичка и юношеская отвага вдруг является, – никакие издержки его не страшат, никакие труды не утомляют; если нужно, он не остановится перед тем, чтобы перевернуть вверх дном и религию, и мир, и все людские отношения[76]. И нет недостатка в ученых льстецах, которые все это сумасбродство называют благочестивой ревностью и мужеством; они додумались до такой философии, по которой можно хвататься за меч и пронзать им внутренности своего ближнего и в то же время оставаться верным этой первой заповеди Христа о любви к ближнему!..
