Тот, кто не избежал греха, зачастую обвинялся в нем раньше, чем поддался его искушениям.
Его звали Гастон. Этакий Геркулес в отрочестве: высокий, черноволосый, светлокожий, с глазами навыкате, толстыми негритянскими губами и приплюснутым носом, широким и коротким. От его облика веяло столь несокрушимым здоровьем, что, казалось, он мог бы исцелять больных и воскрешать мертвых одним своим присутствием, своим волшебным сиянием — в нем и правда было что-то солнечное. Его улыбка сверкала целый день, озаряя всё, к чему он приближался. Однако невозможно было взглянуть на него без того, чтобы между ним и вами сразу же не установилось некое тайное сообщничество, какой-то совместный замысел, возможно, и ясный для него, но непонятный для вас — вы могли о нем только догадываться. Как было ответить на это невысказанное приглашение, чтобы получилось не слишком серьезно и в то же время без иронии?
Ах, сколь целомудрен я был в ту пору! Само воплощенное целомудрие. Постоянно занятый какими-то умозрительными построениями, философскими или мистическими, я пребывал в эмоциональном напряжении, как и весь мой родной город, земля крови и огня, и в полной изоляции: мои друзья и родственники разъехались, мои родители были на ножах — и никоим образом у меня не могло возникнуть ни малейшего дурного намерения.
Тем не менее, этот Гастон, буквально впитывающий в себя порок отовсюду и столь же уверенный в своей неотразимости, как и в моей уязвимости, не прекращал своих уловок — он то и дело бросал на меня дразнящие взгляды, еще более красноречивые, чем если бы прямо сказал: «Ну давай, признайся начистоту. Ты меня хочешь. Тебе не терпится меня потрогать, но мой виноград растет в нижних кварталах этого мира, слишком далеко, чтобы ты осмелился туда спуститься и его отведать».
Ну разумеется — что еще могли означать его выражение лица, все его повадки? И вот что случилось вслед за тем: однажды утром я вернулся из церкви. Было около семи, стояла ранняя весна. Дом был пуст. Я зашел на кухню выпить свой кофе с молоком и увидел там Гастона, который уже пил свой, стоя у комода. Я наклонился, чтобы открыть нижнюю дверцу (за которой стояли банки с вареньем и сахар) — и в тот момент, когда мое лицо оказалось на уровне его ширинки (Бог свидетель, я пребывал в абсолютном неведении о том, как это движение могло быть истолковано) — мой Гастон резко отшатнулся, потом одним прыжком, словно дикий кот, выскочил из кухни и через магазин бросился на улицу.
Его кофе с молоком до сих пор дымится на комоде.
Бог любит одно из своих творений, и я тоже его люблю — так как же я могу, сделав из объекта Его любви объект своей, прогневать Его?
В глубине души я прекрасно сознаю: ничто человеческое меня не удовлетворит. Сможет ли это сделать некогда увиденное мельком Совершенство? Осенит ли оно их лица (лица моих возлюбленных) знаком божественной любви? Быть может, когда-нибудь в одном из них я обрету Небеса.
Принимая всё, ничего не отвергаешь.
Поскольку христианства больше в любви, какой бы она ни была, чем в отсутствии любви; поскольку милосердие несет в себе больше от истинной сути христианства, нежели чистота, — христианином можно оставаться даже в разврате, если сохранять милосердие; напротив, ожесточившись сердцем, утрачиваешь вместе с милосердием и чистоту. «Чистота без милосердия ведет в самые глубины ада».
Во мне растет убеждение, что люди, наиболее склонные к удовольствию, менее злы, менее способны ненавидеть.
О, язвительность, неизбежное следствие подавленных желаний!
В сущности, наше благонравие не так значимо, как определенный взгляд на человека: если вы без всяких усилий, естественным образом, признаете, что у любого, первого и последнего встречного, каким бы плачевным не было его физическое состояние и как бы велика не была глубина его морального падения, есть «душа», как и у вас, — иначе говоря, то же самое величайшее достоинство и то же предназначение, стократ более важное, чем начало и конец мира во времени, пространстве и вечности, чем Рай и Ад, — то вы христианин.
Во владениях сладострастия нет границ, нет друзей и врагов; это край искренний и пылкий, где никогда не будет места ни осуждению, ни ненависти.
Любое действие, которое совершается с почтением, не исключает благородства, обрамлено изысканностью, — достойное действие. Оно не способно запятнать честь того, кто его совершил. То же относится к любому чувству, которое проявляется во всей полноте, — даже если оно оскорбляет и разрушает установки современной ему морали.
Бог, который создал всё, вплоть до причин наших заблуждений, возможно, меньше удивляется глубине, чем заурядности наших проступков.
Та похвальная настойчивость, которую мы проявляем в некоторых заурядных ситуациях, выглядела бы позорной и унизительной, если бы нам позволено было предпочесть наихудшее.
