— Я ненавижу актёрство. — Вот. Сказал это. И в этот момент ощущаю, что шлюзы открыты. — Быть актёром — это даже не мой выбор. Я всегда им был, но мне не нравилось. Конечно, будучи ребенком, было прикольно притворяться кем-то другим. Я находил весёлым путешествия по всему миру и съемки в фильме "Дети Кавальеров", но затем всё вышло из-под контроля. Я сидел без дела, находился вечно под опекой, проводил четыре часа на съемках диалога из трёх реплик. По крайней мере, с мыльными операми дело шло быстрее, потому что должны были заполнить пять часов в неделю на ТВ. Но я несчастлив. Это не то, чего я хочу. Не знаю, чего хочу.
Я делаю паузу.
— Хотя, это ложь. Я люблю рисовать. Люблю искусство. Иногда по выходным я надеваю бейсболку и толстовку и провожу несколько часов в галереях Сохо. И это так глупо скрывать. Но скрываю от мамы, которая мечтает вернуть мне деньки былой славы. Я знаю, что она считает, что в искусстве нет будущего, как будто в актёрстве есть? Давай смотреть правде в глаза, я не настолько хорош. Конечно, ребёнком был очарователен, но сейчас у меня нет желания или страсти к взрослым ролям. Я получаю главные роли, потому что девушки покупают билеты. Большинству учителей я даже не нравлюсь. Не говоря уж о студентах. Не знаю. Даже не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю, просто… вижу, как ты счастлива, выступая с парнями на сцене. Как будто ты делаешь ровно то, для чего была рождена. Понимаешь, насколько тебе повезло? Я даже не вижу тебя такой счастливой, когда выступаешь с Софи.
Знаю, что ударил по больному. И понимаю, что ей некомфортно.
— Прости, это не моё дело. Просто… я хочу быть счастливым. — Наконец я выдыхаю и делаю глоток мокко.
— Что бы сделало тебя счастливым? Прямо сейчас.
— Уход из мыльной оперы.
— Хорошо. — Она так говорит, как будто это легко. Но полагаю, так и есть. Деньги — не проблема. Технически, у меня нет необходимости работать.
— А затем?
— Хочу взять уроки искусства.
— Отлично. Тебе нужно уйти из мыльной оперы и пойти на уроки искусства.
Уйти из мыльной оперы и уроки искусства.
— Твоя мама представляет, что ты чувствуешь?
Я трясу головой. Это было её мечтой столько времени, не думаю, что она когда-либо размышляла, чего хочу я.
— Нет, я всё скрывал от неё. Не думаю, что она хорошо воспримет это.
— Но это твоя жизнь.
Верно, моя жизнь. Картер Харрисон. Не "Картер Харрисон" все-американский блондин (спасибо лимонному соку), голубоглазый, с сияющими белыми зубами (спасибо отбеливателю) актёр. Я — просто Картер. Сомневаюсь, что хочу рассказывать ей больше, но думаю, что уйти из мыльной оперы будет достаточно непросто. Так что я поговорю с мамой об этом и об уроках искусства.
Будет весело.
— Могу я посмотреть твои работы?
Даже то, что Эмма произнесла это незамысловато перевернуло мой мир сверх на голову. Это всегда меня пугало.
— Я никогда и никому не показывал мои работы. Может и глупо, но они личные.
— Я понимаю, о чём ты. — Эмма кивает. — Также себя чувствую со своими песнями. Но для меня это проще — только Софи поёт мои песни. Это и помогает мне, когда пишу слова. Я не оцениваю себя, интересуясь, найдут ли люди в песнях нечто тайное, ведь не я их исполняю. Софи своего рода мой бронежилет. Полагаю, у артистов нет такой роскоши.
Никогда об этом не думал в таком ключе. Эмма, которая обладает невероятной способностью поддерживать, так неуверенно чувствует себя по поводу песен. И я никогда не осознавал, насколько она нуждается в Софи. Моя точка зрения учитывала перспективу Софи, это Софи нужны были песни Эммы.
Видимо мы оба по-своему прячемся.
— Что ж, когда-нибудь я покажу их людям. А пока мне следует тебя предупредить, я не Тревор Парсонс.
— Тревор с чего-то начинал. Ты знаешь, с ним было бы круто пообщаться.
Я засмеялся. Эмма всё сделала таким простым. Но, наверное, так и есть. Куда сложнее сохранять искренность, когда говоришь что-то типа: "Чёрт, Чэрити, я не умею читать мысли, я просто парень, пытающийся донести до тебя свои чувства".
На следующее утро на пробежке в Центральном Парке я продолжал думать о нашем разговоре с Эммой. Бег помогает прояснить мысли и мне это нужно перед тем, что ждет меня дома. Я возвращаюсь в нашу квартиру в Западном Центральном Парке и нахожу маму на кухне, читающую сценарий.
— Дорогой, я сделала для тебя несколько яиц.
Я подхожу к столу, забираю яйца и наливаю стакан апельсинового сока.
— Никакого сока — слишком много сахара.
Я сажусь и ничего не говорю.
— Нервничаешь из-за школы в понедельник?
Я качаю головой. Нет, из-за этого не нервничаю. Но вот о разговоре, который собираюсь завести сейчас, вполне. Думаю "в ужасе" — это самое подходящее слово.
— Мне надо поговорить с тобой.
Она откладывает сценарий и снимает очки.
— На счет мыльной оперы. Я не хочу…
— Я знаю, милый, и мне так жаль, что продюсеры давят на тебя с новой линией с Чэрити. Во-первых, мне кажется, это помогло бы со школой, они ведь знают, что твои часы урезаны, и, полагаю, захотели дать немного больше времени, пока тебя не будет на площадке".
— Да не об этом. Я больше не хочу делать это.
