Беды Филипа начались тогда, когда Сильвия стала быстро восстанавливать силы после родов; впрочем, пока что она все еще была слишком слаба; бессонные ночи сменялись дневной вялостью. Иногда ей удавалось задремать после полудня, но пробуждалась она всегда с лихорадочной дрожью.
Как-то раз в один из таких послеобеденных часов Филип прокрался наверх, чтобы взглянуть на жену и ребенка; однако его попытка сделать это бесшумно провалилась – открытая дверь скрипнула. Женщина, которую он нанял сиделкой для Сильвии, унесла малышку в соседнюю комнату, чтобы его жену не разбудил случайный шум; вероятно, если бы сиделка уловила шаги Филипа, она попросила бы его не входить. Однако женщина ничего не услышала и скрип открытой двери потревожил его жену: она вздрогнула и проснулась; к лицу Сильвии прилила кровь, а в открывшихся глазах появилось выражение человека, не понимающего, где он находится; обведя комнату взглядом, словно пытаясь понять, где она, Сильвия отбросила волосы с разгоряченного лба. Филип наблюдал за этим с тревогой и сожалением, однако не издавал ни звука, надеясь, что она успокоится и снова уснет. Но вместо этого Сильвия молитвенно протянула руки и голосом, полным слез и тоски, произнесла:
– Ох, Чарли! Иди ко мне! Иди!
Затем, осознав, где находится, и вспомнив свое нынешнее положение, она упала обратно на подушку и начала еле слышно всхлипывать. Сердце Филипа пылало, как пылало бы в подобных обстоятельствах у любого другого на его месте, однако он чувствовал себя еще хуже от осознания правды, которую скрывал. Тихий плач Сильвии о прежнем возлюбленном также вызывал у него гнев – отчасти потому, что, охваченный страстной любовью, он осознавал, какой вред причиняет себе его жена. Филип пошевелился. Сильвия снова вздрогнула.
– Ох, кто здесь? – спросила она. – Скажите, во имя Господа, кто вы!
– Это я, – отозвался Филип, выступая вперед и стараясь сдержать невыносимое чувство, сочетавшее любовь, ревность, угрызения совести и гнев.
Его сердце билось так сильно, что он почти утратил над собой контроль, иначе ни за что бы не сказал опрометчивых, жестоких слов, которые сорвались с его языка. Впрочем, первой заговорила Сильвия: она произнесла несчастным, жалобным голосом:
– Ох, Филип, я спала, но думала, что не сплю! Я видела Чарли Кинрейда, так же отчетливо, как тебя сейчас, и он совсем не утонул. Я уверена, что он жив; он был живым, из плоти и крови. Ох! Что же мне делать? Что мне делать?
В лихорадочном отчаянии она заламывала руки. Движимый страстными чувствами и желанием положить конец вредившему ей возбуждению, Филип ответил, едва осознавая, что говорит:
– Уверяю тебя, Сильви, Кинрейд мертв! И что ты за женщина, раз тебе снится другой мужчина и эти сны так влияют на тебя, в то время как у тебя есть муж и ребенок?
В следующее же мгновение ему захотелось откусить себе язык. Сильвия смотрела на Филипа с немым укором, который люди – Боже упаси! – иногда видят в глазах мертвецов, когда те являются к ним по ночам; взгляд ее был растерянным и печальным, она ни слова не говорила в свою защиту – вообще ничего не говорила. Посидев так еще некоторое время, Сильвия молча легла на постель и застыла. Филип тут же почувствовал сожаление из-за произнесенных слов; он мог говорить, когда его собственное сердце терзала агония, однако немигающий взгляд расширенных глаз Сильвии заставил его онеметь и оцепенеть.
Филип ринулся к постели жены; рухнув на колени и упав грудью на ее край, он стал просить у Сильвии прощения – прощения, которого ему в тот миг хотелось добиться любой ценой, невзирая на то, какими последствиями это могло обернуться для нее самой, добиться, даже если бы примирение стоило им обоим жизни. Но Сильвия по-прежнему молчала и не двигалась, лишь содрогалась так, что тряслась кровать.
Голос Филипа звучал как у безумного, и, услышав его, в комнату вошла сиделка, исполненная возмущенного здравомыслия.
– Вы что, хотите убить свою жену, мистер? Она не настолько окрепла, чтобы выносить укоры да попреки; ей понадобится еще много недель, чтобы полностью восстановить силы. Оставьте ее в покое и уходите, если вы мужчина!
Увидев лицо отвернувшейся Сильвии, сиделка рассердилась еще больше: оно побагровело, в глазах читались сильнейшие эмоции, губы были сжаты; впрочем, несмотря на свою решимость лежать неподвижно, Сильвия то и дело невольно содрогалась. Однако Филип, не видя ее лица и не понимая, что его жена находится в опасности, хотел лишь услышать одно слово, почувствовать движение ее руки, которая, словно каменная, лежала в его ладони, никак не реагируя на поцелуи, которыми он ее осыпал. Сиделке пришлось едва ли не взять его за плечи и вытолкать из комнаты.
Полчаса спустя послали за врачом. Разумеется, сиделка изложила свою версию произошедшего, описав поведение Филипа в весьма нелестных выражениях, и врач счел своим долгом серьезно с ним поговорить.
