Филипу пришлось прерваться: принесли ужин. Спешно поглощая его, молодой человек то и дело касался пальцами написанных слов. Закончив ужинать и выпив эля, он вновь взялся за перо; теперь Филип писал быстро: охарактеризовать увиденный плуг было несложно. Затем Хепберн сделал паузу, задумавшись, что ему следует сообщить о Кинрейде. На мгновение ему пришла в голову мысль написать лично Сильвии; но в какой форме? Она наверняка ценила слова гарпунера на вес золота, хотя по мнению Филипа они не стоили даже дорожной пыли и служили Кинрейду и ему подобным лишь для того, чтобы соблазнять пустоголовых женщин, сбивая их с пути. Гарпунеру следовало делом доказывать свое постоянство, но шансы, что он это сделает, по мнению Хепберна, были просто ничтожными. Однако следовало ли написать Робсону о том, что гарпунера захватили вербовщики? Это было бы вполне естественно, учитывая, что, когда Филип видел дядю в последний раз, тот был в компании Кинрейда. Двадцать раз молодой человек брался за перо, чтобы кратко изложить случившееся с гарпунером, и двадцать раз останавливался, словно был не в силах вспомнить первое слово. Пока Филип сидел с пером в руке, споря с собственной совестью, толкавшей его к неопределенности, до его слуха долетали обрывки беседы моряков, расположившихся в другом конце зала, и молодой человек невольно начал к ней прислушиваться. Моряки говорили о том самом Кинрейде, что занимал мысли Хепберна так, будто сам присутствовал в трактире, – говорили грубо и небрежно, но с заметным восхищением и его навыками гарпунера и мореплавателя, и его умением очаровывать женщин. Услышав пару девичьих имен из его послужного списка, Филип прибавил к ним Энни Коулсон и Сильвию Робсон; его щеки побледнели. Моряки уже успели сменить тему, расплатиться и уйти, а Хепберн все сидел неподвижно, и его разум был полон злобных мыслей.
Через некоторое время хозяева решили ложиться спать и принялись делать знаки своему молчаливому постояльцу, однако тот не обращал на них внимания. Наконец владелец заведения заговорил с Филипом, и тот, вздрогнув, заставил себя собраться с мыслями и приготовился последовать примеру трактирщиков. Однако, прежде чем сделать это, закончил письмо дяде и указал адрес, но не запечатал его на случай, если ему вдруг придет в голову добавить постскриптум. Хозяин заведения сказал, что, если адресат находится на юге, письмо следует отправить рано утром, ведь почту в том направлении возили из Ньюкасла через день.
Всю ночь Хепберн ворочался, не в силах заснуть из-за мучивших его воспоминаний, и лишь к утру провалился в глубокий здоровый сон. Разбудил его торопливый стук в дверь. Уже совсем рассвело; он проспал, а ведь шмак отплывал с первым же отливом. Пора было подниматься на борт. Одевшись и запечатав письмо, молодой человек бегом ринулся на ближайшую почту, после чего, даже не прикоснувшись к оплаченному завтраку, сел на корабль. Оказавшись на борту, Филип почувствовал облегчение, которое человек, будучи не в силах решить, что ему делать, или же просто терзаясь возложенной на него неприятной обязанностью, испытывает, когда обстоятельства решают все за него. В первом случае человеку просто приятно сбросить бремя решения; во втором же безликие события снимают с него груз ответственности.
Так Филип и покинул устье Тайна, выйдя в открытое море. До Лондона шмак шел бы целую неделю даже по более или менее прямому курсу, однако команде приходилось пускаться на ухищрения, дабы не попасться вербовщикам, и к тому времени, когда Хепберн, сойдя на берег после не обошедшегося без приключений плавания, снял себе в столице жилье и приступил к исполнению возложенного на него деликатного поручения, с его ухода из Монксхэйвена прошло две недели.
Филип чувствовал, что в состоянии распутать каждую ниточку и оценить информацию, к которой она вела. И все же за время вынужденного бездействия на борту шмака он мудро решил вкратце сообщать в письмах своим нанимателям обо всем, что узнал о Дикинсоне, и о шагах, предпринятых им самим. Так что и дома, и на улице его разум, казалось, был полностью занят чужими заботами.
Впрочем, когда задача, которую ему предстояло выполнить на следующий день, была четкой и ясной, Филип мог позволить себе нехитрую роскошь поразмыслить о собственных делах, прежде чем погрузиться в беспокойный сон. В такие минуты он предавался воспоминаниям, кои были полны сожалений, нередко переходивших в отчаяние, и почти никогда не внушали надежды.
Почта в те дни была так перегружена, что даже просто получить информацию о происходившем в Монксхэйвене, не говоря уже о ферме Хэйтерсбэнк, представлялось делом весьма сложным, и однажды Филип, не в силах больше пребывать в неведении, вырезал из газеты, которую читал в трактире, где обычно обедал, рекламное объявление о каком-то плуге новой конструкции, а на следующее утро встал пораньше, чтобы заглянуть в торговавший такими плугами магазин.
