Вечером он написал Дэниелу Робсону еще одно письмо, в котором подробно изложил достоинства увиденных им инструментов. Затем с болью в сердце добавил неуверенной рукой адресованную его тетушке и Сильвии приписку, содержавшую наилучшие пожелания, которые молодой человек не решился сделать такими теплыми, как ему хотелось; напротив, любому, кто прочел бы их, они показались бы слишком холодными и формальными.
Отправив письмо, Хепберн задумался о том, чего рассчитывал добиться. Он знал, что Дэниел умеет писать, хотя буквы его были скорее похожи на странные иероглифы, разобрать которые порой было сложно даже самому фермеру; впрочем, за перо Робсон брался редко и, насколько Филипу было известно, уж точно не для написания писем. И все же молодой человек так страстно желал получить весточку о Сильвии – хотя бы листок бумаги, который она видела и которого, возможно, касалась, – что озаботился изучением плугов (не говоря уже о четырнадцати пенсах, которые он истратил, дабы обитателям фермы Хэйтерсбэнк не пришлось платить почтальону за доставку письма) в надежде, что дядя займется составлением ответа или попросит написать его кого-нибудь из знакомых, ведь там может быть упомянута Сильвия или хотя бы привет от нее.
Но почта молчала: писем от Дэниела Робсона не было. Разумеется, Филип вел регулярную переписку со своими нанимателями, и те, несомненно, сообщили бы ему, если бы с семьей его дяди случилось какое-нибудь несчастье, ведь им было известно, как близок Хепберн со своими родственниками. Свои написанные в официальной манере письма Фостеры заканчивали формальным пересказом монксхэйвенских известий, в которых Робсоны ни разу не упоминались; отсутствие новостей – само по себе хорошая новость, однако любопытства, терзавшего Филипа, это не утоляло. Хепберн никогда никому не рассказывал о своих чувствах к кузине – он был человеком иного склада, – но иногда ему приходила в голову мысль, что, не отреагируй Коулсон столь болезненно на данное ему Фостерами поручение, он попросил бы его наведаться на ферму Хэйтерсбэнк и сообщить, как поживают ее обитатели.
Все это время Филип продолжал исполнять упомянутое поручение со знанием дела, закладывая основы для расширения своей коммерческой деятельности в Монксхэйвене. От природы серьезный, спокойный и немногословный, он производил благоприятное впечатление на собеседников, считавших его старше и опытнее, чем он был на самом деле. Новые лондонские знакомые Хепберна сочли его прирожденным коммерсантом, не зная, что он все отдал бы за то, чтобы получить от дяди письмо с весточкой о Сильвии. Филип продолжал надеяться без надежды. Впрочем, мы часто убеждаем себя в том, что, в сущности, никогда и не ожидали исполнения своего самого страстного желания, приходя к выводу, что, надеясь на обратное, только лишили бы себя душевного покоя. Из-за этой злосчастной надежды Филип на протяжении своего пребывания в Лондоне был подобен Мордехаю, сидевшему у врат Амана[54]: мирские успехи казались ему пресными и не приносили радости из-за полнейшего неведения в отношении Сильвии.
Возвращался Филип с лежавшим в кармане письмом от Фостеров, в котором те выражали ему глубокую благодарность за то, сколь грамотно он все сделал в Лондоне, – письмом, которое при других обстоятельствах наполнило бы Хепберна немалой гордостью, ведь он, придя на службу без пенни в кармане, сумел посредством одной лишь прилежности, честности и неусыпного отстаивания интересов своих нанимателей стать их преемником, доверенным лицом и личным другом.
Пока шмак приближался к Ньюкаслу, Филип с тоской смотрел на едва различимые на фоне неба серые очертания монксхэйвенского монастыря, на знакомые обрывы – так, словно бездушные камни могли рассказать ему что-то о Сильвии.
Сойдя на берег, Хепберн столкнулся на улицах Шилдса с соседом Робсонов, которого неплохо знал и сам. Честный малый встретил его как прославленного путешественника, вернувшегося из дальних странствий; не переставая трясти руку Филипа, он рассыпался в наилучших пожеланиях, предлагая угостить молодого человека выпивкой. И все же Хепберн так и не решился упомянуть в беседе с добродушным фермером семью, благодаря которой они, в сущности, и познакомились. По неведомой ему самому причине Филипу претила мысль о том, чтобы впервые после долгого перерыва услышать имя Сильвии посреди улицы или в полном пьяниц пабе. И он сам уклонился от возможности узнать о ней что-нибудь.
Потому, входя в Монксхэйвен, Филип знал о Робсонах не больше, чем в тот день, когда виделся с ними в последний раз; а первой его задачей после возвращения, разумеется, было лично сообщить обо всем сделанном им в Лондоне братьям Фостерам, которые, даже зная о результатах поездки из письма, очень хотели услышать отчет о ней во всех деталях.
