Тишков не особенно четко представлял, что, собственно, он должен делать, в какой-то момент показалось, путается под ногами.
Поперли, — видимо, рассвет спугнул, — наехали разом шесть или семь человек. Тишкову жутковато стало: их-то всего трое. Такая арифметика. Но, к счастью, эти парни не обратили внимания на выгодное для них соотношение сил. Вообще браконьеры вели себя на удивление одинаково. Двое лишь выделились. Один драпанул, бросив в ручье рюкзак и мопед. Другой же, ослепленный светом, не растерялся, наддал газу. Васюта цапнул его за рюкзак, но «Урал» оказался мощнее Васюты. Скакнул на заднем колесе, рисковым виражом крутнулся возле «уазика» и был таков. Васюта успел разглядеть номер, но Владим Иваныч не стал записывать — он уважал сильных противников.
Рассвело. С появлением первых солнечных лучей браконьеры иссякли. Набитый так, что бугрилась брезентовая крыша, туго поскрипывая рессорами, «уазик» плавно катил по дороге. Тишков полагал: все, отстрелялись, едут домой. Оказалось, нет, решили проверить две тони поближе к Осиповке.
Тишков увидел мотоцикл издалека. Шел по тропке, а тот рулил навстречу. Мог бы свернуть, но не сворачивал почему-то. Тишков обернулся — один… Клыков в машине. Васюты нет… А мотоцикл подкатывает ближе, ближе. Убавил скорость, остановился. И Тишков остановился. Смотрел на сидевшего за рулем мужичка, мучительно соображал, что бы такое ему сказать. Васютовское «брось драндулет» вроде не подходило. Может быть, следовало сказать «едьте своей дорогой», и дело с концом, но Тишков вдруг увидел, что мужичок плюгавенький, а на заднем сиденье — совсем еще пацан. Почему бы не «оприходовать». Вот случай доказать, что и он не лыком шит, не балластом его возили, а с пользой для дела… Губы у мужичка дрожали. Жалкий уж чересчур, и рюкзачишко, что болтался за спиной у паренька, почти пустой, два хвоста, не больше. «Отпустить?» Сзади затрещали ветки — кто-то продирался сквозь густые заросли тальника — Васюта.
— Ну, как улов? — выдавил из себя Тишков. При других обстоятельствах этот вопрос мог сойти и за приветствие.
Мужичок запричитал:
— Эх, да что там! Мерзли всю ночь. Не спали. Намаялись, одним словом, ох, намаялись!.. А поймали?.. Почти ничего и не поймали, одна морока, говорить смешно.
— Все вы так, — примирительно сказал Тишков, — а в итоге что? Природа оскудевает. Каждый понемногу взял — и уж ничего не остается. — Ему весело стало: вот ведь как получается, он человек скромный и незаметный вроде, а может решение принять, от которого…
— Сынок только в институт поступил, в общежитии будет жить. Думаю, засолим две кетинки, возьмет с собой. Есть когда захочет, достанет из форточки, себе отрежет, товарища угостит… В общежитии не сладко…
— Да ладно тебе, батя, — застыдился отцовского унижения паренек.
Не сладко в общежитии — это Тишков знал. Два года жил, когда в техникуме учился. Столовские пустые щи, котлетки наполовину с хлебом… безденежье. «Эх, надо бы отпустить, ни перед кем он не обязан отчитываться». Но вынырнул из кустов запыхавшийся Васюта, взял инициативу в свои руки.
Ярко вставало над тайгой солнце. Расцветал щедрый на краски сентябрьский день. Дорогу обступали лимонно-желтые березы, охристые, с раскидистыми, как у пальмы, розетками маньчжурские орехи, багровыми всполохами взбегал к верхушкам деревьев виноградник. Ехали едва-едва. Можно было разглядеть висящие кое-где черные с холодным сизым налетом грозди ягод.
— Остановиться бы да набрать, — подумал вслух о ягодах Тишков. В прошлом году они с женой сварили немного варенья из дикого винограда. Аромат умопомрачительный. Правда, косточки…
Клыков посмотрел на часы, а Васюта сплюнул окурок в окно. Тишков догадался — не до того. Но проехали метров пятьдесят. Клыков кивнул:
— Тормозни.
Тишков подумал: остановились, чтобы собрать ягоды. Нет, инспектор потопал к «Жигулям», притулившимся у кустов боярышника.
— Что, ребята, не заводится? — весело кивнул он вышедшим ему навстречу двум толстячкам в джинсах.
— Все о’кей! — замахали те руками.
Однако Клыков неспешной своей, глиняной походкой подошел к чужой машине, по-хозяйски сунул руку в переднее окно, дернул тросик и резким движением вскрыл капот. Глубоко по самую подмышку сунул в недра двигателя руку и, как какой-нибудь иллюзионист, выдернул ее оттуда с кетиной, снова сунул — снова кетина.
— Во, класс! — восхитился Васюта, когда оприходовали новое поступление и распрощались с браконьерами.
— Не надо оваций, — скромно сказал Клыков, — это моя профессия… Смотрю, мухи над мотором вьются. Думаю, не зря.
Проехали еще немного.
— Видите — ветка сломана? — кивнул Владим Иваныч. — Это условный знак. Полундра означает, инспекция. Все предупреждены. Значит, нам пора сматывать удочки.
Развернулись, покатили назад, другой, более короткой дорогой.
С километр не доезжая Осиновки, Тишков вдруг вцепился в плечо Клыкову: смотрите! смотрите!