На открытой поляне у реки стояла бочка, рядом на газетке изжелта-белой горкой искрилась соль, в тенечке, под ильмами черным жесткокрылым жучком поблескивала «Волга». Кто-то весело покрикивал: «Ниже, Николай Саныч, ниже давай, а то опять мимо тазика!»
— Хватит на сегодня, — устало вздохнул Владим Иваныч, — все равно уже рыбу складывать некуда.
Действительно, сами едва умещались, куда еще с бочкой.
Въезжая в Осиновку, видели: тут и там группками стоят мужики, о чем-то хмуро переговариваются, с нескрытой враждебностью поглядывают на них.
— Жалко этих, отца и сына, — сказал Тишков.
— Жалко, — согласился Клыков, — однако акт использовали.
Заведующей столовой на месте не оказалось, Клыков и Васюта пошли ее искать, а Тишков остался скучать и нервничать в машине. Удивлялся себе, зачем это ему было нужно: всю ночь не спать, мерзнуть. Да ведь и риск немаленький!.. Дробью в поясницу — не очень-то приятное угощение. А денек хороший налаживается, совсем летний. Аленку можно было подкинуть матери и поехать с женой в лес. У него чутье на ягоды и на грибы, никогда пустым не возвращался. Кваску бы с собой взяли. Жена молодец, по своему особенному рецепту с хреном настаивает. Крепкий, приятно так в нос шибает.
Наконец в сопровождении Клыкова и Васюты показалась заведующая столовой. Долго брякала ключами, открывая склад.
Васюта принялся таскать мешки, Тишков же сделал вид, что сил у него никаких нет, спит.
— Умаялся — ну, отдыхай, не буду тебя тревожить.
Стукали гирьки весов, что-то бубнил Клыков, а толстуха заведующая столовой смеялась. Тишкову был неприятен этот смех: можно подумать, щекочут ее там в четыре руки.
Делая одну ходку за другой, Васюта быстро разгрузил машину, потом исчез надолго. Вернулся уже с Клыковым. Сели в кабину, закурили. Под ногами у Тишкова оставалось еще четыре мешка, на которые Васюта по какой-то причине не обратил внимания. Тишков хотел было сказать об этих мешках, но не сказал, все еще делая вид, что спит. Чувствует ногами мешок и не говорит. А на душе точно так, как неделю назад.
Шел по Пушкина, впереди женщина идет, руками машет. И тут чирк! — часики на асфальт. Тишков поднял часики, посмотрел время, послушал — тик-так: отдать — нет? Загадал, если лицо плохое, «торгашеское», — нет. Если доброе, простое, — отдать. Догнал — бабуля. Отдать… А она вдруг как припустит от него. Вернее, это ему показалось, что от него. На самом деле за автобусом. Успела. Вскочила на подножку, двери захлопнулись, автобус уехал. А он остался с часиками. Принес домой, показал жене, сказал, что нашел. Но зачем они ему? У жены — золотые, у самого — электронные.
— Ого, уже одиннадцать, — делая вид, что проснулся, сказал Тишков, — пора когти рвать.
— Не суетись, — радушно улыбаясь, сказал Владим Иваныч, — к сестре заедем, поедим, отдохнем чуток.
Сестра двигалась еле-еле, прямо-таки на ходу спала. Но дедок оказался шустрым, уже успел сгонять за водкой. Выпили сначала без закуски, не терпелось за удачное возвращение. Ко второй стопке подоспела малосольная икра в деревянной плошке, к третьей — жареный лосось. Рыба вроде бы суховатой получилась, трудновато глоталась, но икра шла легче.
— Не будет рыбы, я вам точно говорю, не будет, — ловко обрабатывая острыми мышиными зубками косточку, сказал дедок.
— Не будет, — печально согласился Владим Иваныч.
— А Коляня молодец. — Васюта похлопал Тишкова по плечу. — Двоих амбалов за шиворот и к машине, не дрогнул!
Похвалу Тишков, конечно, заслужил. Выдержал испытание, труса не праздновал. Было несколько острых моментов, но переборол себя, заставил… Однако такая похвала не радовала. Во-первых, потому, что Васюта опять перепутал его имя. Какой же он Коляня?! Во-вторых, «амбалов» было жаль. Надо было отпустить. Подумаешь, два хвоста! Ну, что за браконьеры! Другие бочками солят, а с них, как с гуся вода…
В дверь стукнули.
— У нас все дома, — сказал Клыков.
Сестра вышла из комнаты, быстро и плотно прикрыв за собой дверь. Некоторое время слышалось торопливое шептание и всхлипывание, потом хлопнула входная дверь. Появилась сестра.
— Думала, кто, а это Леонтьева.
— Что ей надо?
— Просит, чтоб мы акты порвали. Это ж вы ее мужика с сыном прижучили. Парень в институт только поступил, так она боится, как бы не прознали да не выгнали.
— Ну так что? — глаза у Владим Иваныча любопытно высунулись на своих рачьих ножках.
— Может, вам, говорит, нужны дешевые ковры, как раз привезли.
— Нам нужны ковры? — пожал плечами Клыков.
— Нет, нам ковры не нужны, — сказала сестра. — Теперь все магазины ими завалили. А когда были нужны, просила, оставь. Не оставила. Говорила, все по предприятиям, по предприятиям.
— А парня жалко, — сказал дедок, — он хороший, здоровкается со мной всегда, один во всем поселке.
— По блату поступил. Они все по блату поступают: и старший, и девка ихняя.
— Не ври, мамка, Сашка отличник, — сказала девочка, высунувшись из дальней комнаты.
— Тебя забыли спросить! А ну, брысь!