Господи! Никто никогда еще не объяснялся ей в любви, если не считать полученных в школе полусерьезных, полушутливых записок. А вот же вдруг почувствовала себя она всезнайкой-старушкой, прожившей длинную-длинную жизнь. И стало ей как-то очень спокойно. И не казалась она себе глупенькой…
— Встретишь ты себе девушку, — продолжала она. — Полюбишь ее…
— Слушай, Маш, помолчи… — отозвался Лешка.
Однако Машенька на его слова не обратила внимания и добавила:
— Я правду говорю.
— Просто тебе это не нужно…
Машенька опять оглянулась на холм и почти с удивлением обнаружила: все, что ее недавно так мучило, казалось теперь неправдоподобным.
— Я пойду, — сказал Лешка угрюмо.
— Нет, постой, — она взяла его за рукав куртки. Он послушно остановился, и ей стало еще спокойнее. Закрыв глаза — так ей спокойно было! — она прижалась щекой к прохладной и очень мягкой его куртке. Наверное, могла бы она и всю жизнь вот так прожить. И больше ничего бы ей не желалось. Потом под курткой, как где-то глубоко под землей, в бездонном ее пространстве, различила она гулкие и сильные толчки. И замерла, как это невольно делала в гостинице, когда слышались удары часов. «Сердце ж его!» — изумилась Машенька с неожиданной благодарностью и крепко-крепко обняла Лешку.
Лешка ткнулся ей в щеку лицом. «И нос у него холодный…» — все с тою же радостной благодарностью подумала Машенька и сама поцеловала его в губы, а вернее, почти в подбородок, потому что Лешка стал вдруг совсем неуклюжим.
— А теперь пойдем… — сказала она каким-то вдруг осипшим голосом.
Город, распластавшись впереди, на дне ставших почти непроницаемыми сумерек, как бы в забытьи, мерцал редкими тусклыми огнями, был совсем незнакомым, или даже не незнакомым, а как бы уже ничего не значащим. Машеньку в эти мгновения, наверное, надо бы было очень долго убеждать, что сейчас она вступит на тихие и знакомые улицы этого города, что возвращается она именно домой, что, вернувшись, возьмет книжку, уляжется, поудобнее устроив подушку, а потом уснет, а завтра пойдет на работу, Машеньку, наверное, надо было бы долго убеждать в том, что она сама прекрасно понимала: ничего, абсолютно ничего не произошло в этот вечер! Но вот она, Машенька, шла, прислушивалась к тихой и прозрачной ночной тишине, всматривалась в редкие, словно оцепеневшие, словно остановившиеся в своей тайной жизни навсегда огни — и эти мгновения казались ей необычайно значительными.
А когда подошли к калитке Машенькиного дома, она остановилась, оглянулась на окна, а потом, словно сама же прислушиваясь к своим словам, сказала:
— Я, Леша, уеду скоро…
Мать встретила Машеньку вся сияющая.
— А ну-ка зайди сюда! — сказала она.
Оказалось, что платье она уже наметала и можно было его примерить. Машенька глазам своим не поверила.
— Зови отца! — сказала мать.
Отец оглядел, махнул рукой, мол, ничего я в этом не понимаю, потом сказал:
— Уже десятый час, а мы не ужинаем…
— Ну, как, довольна? — спросила мать.
— Ага.
— Давай же ужинать будем, а потом я быстро прострочу все швы и завтра можешь надевать свое платье.
— Нет, ложись спать…
— А вот не лягу теперь, пока не сделаю.
— Как хочешь, а только зачем спешить?..
— Тут я и не по выкройке кое-что сделала, — мать разложила платье. — Видишь, оборочки какие на кокетку я тебе посадила, а?
— Ага…
— Лучше ж стало, а? — допытывалась мать.
Машенька поглядела на картинку в Светкином журнале, потом на платье, потом опять в журнал… Но уже не было у нее сил гадать, что лучше: с оборочками или без.
— Конечно же, мамочка, с оборочками лучше… — сказала она, а потом, постояв над платьем ровно столько, чтобы только мать не обидеть, ушла в свою комнату. Немного посидела, сложив ладони на коленях, затем вспомнила, что надо ужинать, и ушла на кухню, чтобы собрать на стол.
— Света к тебе заходила, — сказал отец. — Вы не встретились?
— Нет…
— Гм… — отец откашлялся. — А где ты была, а то десятый час, я смотрю…
— Гуляла…
А за чаем он опять сказал:
— Вот и мать волновалась, ужинать не садились… Ты хотя бы сказала, куда идешь, если, мол, надолго…
— Как будто я не взрослая…
— Оно-то так, а все ж мы родители…
— Ну, пап…
— Я говорю, все ж мы родители, — уже с какою-то упрямой настойчивостью повторил отец. — Мать надо бы жалеть.
Машенька быстро допила чай, убрала посуду. И уже легла спать, а родители все не могли угомониться. Мать строчила на машинке. А отец бухтел и бухтел:
— Ты ж мать, ты б и поговорила…
— Надо было в Москву-то не отпускать, — сердито отвечала ему мать. — Как из Москвы приехала, так и стала самовольничать…
Машенька лежала с закрытыми глазами, когда отец к ней вошел.
— Гм… — он осторожно откашлялся, но, решив, видимо, что Машенька уже спит, тут же повернул обратно.
Машенька не выдержала.
— Пап… — позвала она.
— А я думал…
— Я не сплю, — призналась она виновато.
— Я так вот думаю, день я на работе, а вечером тебя нет… Думаю, мол, и не переговоришь ни о чем… Вот тут я сяду…
— Садись, пап…
— Раньше было, руками шею обовьешь, просишь, чтоб я рассказал чего… Ну, выросла, — он вздохнул. — Теперь, слава богу, туфли сама покупаешь, наряжаешься… Может быть, лампу включить?