— Не надо, давай так…
— Давай так…
Он сидел, сгорбившись, уперевшись локтями в колени, и сминал, сминал в ладонях край Машенькиного одеяла…
— Я ж говорю… — заговорил он опять. — Было, к матери прилипнешь, спать вас не разгонишь. А теперь, что ни скажи, все не так…
— Да разве ж я…
— Как-то ты переменилась все же…
— Пап, ну с чего ты взял, что переменилась? — Машенька взяла его руку. — С чего ты взял?
— Мы родители, потому и замечаем… — голос его дрогнул.
— Это все ты придумываешь, пап, честное слово.
— Я к тому, что, может быть, переживаешь из-за своего училища. Мать говорит, высохла ты…
— Мало ли чего мать скажет!
— А у матери, думаешь, не болит сердце, а? Она тоже переживает… А если, мол, чего не так, то брось свое рисование, а? И не ломай свою голову над чем зря… Мы сроду не слыхали про это училище и, не будь тебя, не узнали бы никогда. А ведь прожили жизнь!
— Все у меня так, — поникнув вся, прошептала Машенька.
— Да и женское ли дело, голову ломать! — продолжал отец. — Мы б спокойны были, а ты б только заботилась про то, как одеться… А то и я уже не знаю, как подступиться… И мать уже извелась… А хочешь, — отец выпрямился, голос у него стал смелее. — Хочешь если, то бросай работу, сиди, готовься в свое училище… Мы ведь тебя не заставляем работать, только бы на пользу, а?
Вот этого лучше бы он не говорил. Машенька отвернулась.
— Ну дак как? — спросил отец уже расстроенно.
Неподвижно лежала Машенька и слушала, как стучит в соседней комнате мать своею швейной машинкой.
— Ну дак как? — повторил отец каким-то очень жалобным голосом.
Слезы набежали на глаза, тихие и незаметные. «Лучше бы никто никогда меня не любил», — хотела сказать она, но не хватало сил вымолвить что-нибудь.
«Жила я бы одна…»
— Раз уж проговорили мы столько, то давай же до чего-нибудь и договоримся…
Она не выдержала, шмыгнула носом, потом повернулась к отцу и неожиданно с большим облегчением для себя прошептала:
— Папочка, да я ведь никуда и не поступала…
— Так… — отец поднялся, прошелся по комнате, потом сел, сказал: — Вот и хорошо, что призналась. А то, действительно, ты себе закрутила голову, мы себе…
— Я побоялась…
— А это другое дело, — не меняя тона, продолжал он. — Это очень даже понятно, тут ничего такого нет… Первый раз ведь так далеко от дома одна поехала. А второй раз посмелее будешь. Люди незнакомые, это понятно…
— Да не людей я побоялась, — успокоившись его обычным сочувственным тоном, сказала Машенька. — Просто вот я живу так, живу, все меня знают, и вдруг я уже не такая… Ну, не могу тебе объяснить… Ну, скажи, пап, кто я такая есть, чтобы именно я, чтобы именно мне стать художницею? Там такие люди поступают, ты бы видел! Стыдно ведь, пап, перед людьми будет, если окажется, что нет у меня особых способностей, что только смелостью себе дорогу пробиваю… А люди если не сомневаются, то, значит, знают ведь, зачем хотят поступить учиться? А? Ну, в самом деле, кто я такая есть, а?
— Тут я тебе, дочка, не советчик, — сказал отец подавленно. А потом все же, как бы извиняясь за свою беспомощность, заключил: — Только я тебя ничему плохому не учил, и если что не так, то не обижайся. Никто ведь не знает, где потеряешь, где найдешь? Я вот работаю себе и работаю, или мать, к примеру, возьми…
— И тебе не бывает скучно?
— А когда ж скучать… Вот и домой пришел, тута ты…
— Если так, то зачем жить тогда?.. — не поверила Машенька.
— Живут люди, дочка, не из-под палки, так-то… Вот и тебе живется само по себе да и живется… Жизнь не остановишь. А ты маешься, дочка, это не правильно…
— Ладно, пап, — сказала Машенька. — Ты иди спать, только никому не говори о нашем разговоре. Пусть время само покажет…
— Ну и хорошо… — голос у отца, однако, стал настороженным. — Вот и хорошо, что решила подумать.
Машенька ничего не ответила.
— Ну, спи, — отец вздохнул. — Спи.
Постоял немного над ее кроватью, потом вышел.
Машенька не знала, хорошо это или плохо, что получился у них с отцом откровенный такой разговор. А вообще было бы лучше, если б ее не любил никто, если бы никому она вот такая глупая не нужна была. Спряталась бы она сейчас от всех подальше и жила бы одна… И встретился бы ей, например, Лешка, она бы ему сказала: «Ничего ты, Леша, не понимаешь». И было бы ей грустно жить — так грустно, так грустно! — но зато спокойно, и она бы знала про себя все и сказала бы Лешке: «Такая я уж несчастная, Лешечка. А ты живи так, как все живут…» А картины свои она бы сожгла…
Нет, сожгла бы она все картины свои вместе с этюдником хоть сейчас, только бы хоть одна душа живая дрогнула по-настоящему и поняла, как ей, Машеньке, грустно на свете жить дальше…
А ночь глядела в окно как-то безгласно — немая, без единой звездочки на небе ночь. И только ветер иногда вздыхал, шевелил густую, тяжелую тьму и опять затихал.