Виктор шел по лесу и чертыхался. Какие могут быть грибы в это время. «Строчки-сморчки! Деликатес! Раньше в Париж отправляли за золото!» — передразнил он Юрку, заманившего его в это слякотное место своими изощренными рассказами о прелестях весенних грибов. Снег еще не везде стаял, и его грязные, засыпанные хвоей ноздреватые кучи придавали лесу вид неопрятной свалки.
Виктор вышел на опушку. Впереди было широкое перепаханное поле, за ним опять начинался лес, вдоль которого проходила проселочная дорога. На нее и надо было попасть. Виктор решил идти через пашню.
Вывернутые комки земли сверху подсохли, но под ними цепко хватало за сапоги глинистое месиво. Пока он добрался до дороги, изрядно употел, на ногах висело по пуду рыжей глины. Виктор встал в лужу, но глина не растворялась, и ее пришлось счищать палкой. Он перемазался, но возня в луже его успокоила, и ссора с Ириной стала казаться еще более глупой и мелочной.
На краю леса было по-летнему тепло. В чащу Виктор решил больше не соваться и побрел по опушке в направлении машины.
Не так уж плохо, что выехали в лес. Правда, с утра промерз и промок, но зато сейчас отогрелся. А то, что вымотался, как собака, так впереди еще два выходных, и выспаться и отдохнуть успею. В этом году удачно совпало. Девятое мая — пятница, три дня гулять. Главное, чтобы эти романтики-лесовики не соблазнили остаться на ночевку. Хорошо бы к вечеру вернуться в Москву.
Виктор представил шикарный стол с аппетитными закусками, небольшой по числу, но мощной по плотности огня батарее бутылок и королевой-сковородой с жаренными в сметане строчками и сморчками, от которых валятся с ног гурманы-парижане. От нарисованной воображением картины закружилась голова. Виктор перешел на строевой шаг и с воодушевлением запел: «Этот День Победы порохом пропах». Мысленно он уже сидел за столом. Вечером салют, люди праздник готовятся отмечать, а мы по лесу рыщем, как волки.
Дорога поворачивала влево и поднималась к вершине холма, справа текла заросшая ивняком речка, сейчас мутная и широкая. Мокрые деревья стояли чуть ли не на ее середине. С вершины холма взглядом можно было окинуть большое пространство. Перелески, за рекой широкий луг, поле, и вдалеке, сливаясь с небом синими луковками куполов, виднелась церковь.
— Благодать, лепота, — пробормотал в восторге Виктор и рявкнул еще громче: — «Этот День Победы порохом пропах», — дальше он слов не знал и понес тарабарщину.
Пройдя несколько шагов, он осекся. Перед ним открылась полянка, на краю ее сидел мужчина в черном парадном костюме. Виктор от неожиданности хмыкнул. Мужчина внимательно посмотрел на него.
— Зачем песню уродуешь? Не знаешь слов — не пой.
— Не знаю, — согласился Виктор. — Вы не подскажете, сколько сейчас времени? Я часы не взял, а по солнцу запутался. То ли до обеда, то ли после.
— То ли после. Третий час, — ответил мужчина. — А ты чего с лукошком, сеять собрался?
— Грибы собираю.
— Какие же сейчас грибы? — удивился мужчина.
— Строчки-сморчки, — показал Виктор лукошко с грибами, еле прикрывавшими дно.
— Что вид, что название. В рот бы не взял эту гадость, — поморщился мужчина.
— Ну, конечно, — обиделся за грибы Виктор, — вы-то здесь на кабана охотитесь.
— Нет, я не охотник, — сказал мужчина. — Я так…
Виктор посмотрел на разложенную на газетке немудреную закуску и открытую, но не початую бутылку водки.
— Уединенный пикник? С поллитрой от мирской суеты.
— Тара великовата, — согласился мужчина. — Но шкаликов теперь не выпускают, да и чекушки редкость.
— Акселерация. Народ крупнее стал. Вот и калибр поменяли, — высказал догадку Виктор.
— Парень, ты если не торопишься, присаживайся, а то одному в самом деле неловко.
Вид мужчины был по-хозяйски радушный и спокойный. Виктор понял, что отказ его не обидит, но примет он его с сожалением.
— Только я ненадолго. Меня ждут, — присел он рядом.
— Вот и хорошо. Меня зовут Петр Михайлович Балышев, — сказал мужчина.
Виктор тоже представился и достал из корзины завернутый в целлофан завтрак.
— Оставь, — сказал Балышев, — здесь хватит.
— Ничего. Домашнее не помешает.
Виктор положил на газету котлеты и разрезанный вдоль свежий огурец.
Только сейчас он почувствовал, что проголодался. Петр Михайлович уже разливал водку, и Виктор без особых усилий поборол томящуюся в груди неловкость оттого, что он будет есть без ребят, да еще и выпивать.
— Давай за праздник, — предложил Петр Михайлович. Виктор хотел было чокнуться, но увидел, что в стакане у Балышева водка только на донышке. Посмотрел на свои добрые сто пятьдесят и запротестовал:
— Так не пойдет. То пол-литра в одиночку, а то лишь губы помазать.
— Мне нельзя, парень. А водка — это как традиция. Без нее ведь, проклятой, ни радость, ни горе не обходятся. Давай помянем тех, кто здесь остался. — Петр Михайлович обвел взглядом опушку, поле и пристально посмотрел на бежавшую внизу речку.
— За победу… За их победу.
Виктор кивнул, не торопясь выпил и, уже не боясь ошибиться, спросил:
— Вы воевали в этих местах?