Он разбудил меня утром. Он был очень сильный человек, Сухой Бамбук, и очень смелый, и он, наверное, мог бы сделать много хорошего на стезе праведной.
— У меня температура, док, — сказал он, не ища сочувствия. — Дикий понос. Знобит. Ходить трудно. Что такое…
Я долго щупал живот, смотрел язык, делал другие глупости.
— Вы остаетесь здесь, — заявил как можно безапелляционнее. — Вам надо лежать и только лежать. Передвижения исключены.
— Я умру?
— Не умрете, но лететь в Тибет…
— Тогда — остаемся здесь и ждем моего выздоровления.
— Пожалуйста, но уйдет неделя! Хозяин будет недоволен срывом сроков… Слушайте, какая разница? — мы возьмем вас на обратном пути. Я приготовлю сильное, очень хорошее лекарство…
— Поднимите всех!
Сонные братья в недоумении уставились на укрытого одеялами и мешковиной командира, катающего в борьбе с ознобом злые желваки по широким скулам.
— Сегодня летите в Тибет, — сказал Сухой Бамбук с трудом. — Без меня. Дисциплина, надеюсь, останется прежней. Если кто-нибудь… смотрите. Старшим назначаю… — Взгляд его остановился на мне, но затем скользнул мимо. — Назначаю… Хьюи.
Хьюи вытянулся, гордый доверием. Холодно оглядел группу. Сейчас в нем, впервые за всю жизнь, рождалось будоражащее чувство власти.
— Если что-то произойдет, тебе отрежут голову, — спокойно продолжал Сухой Бамбук. — И сделаю это я. И сделаю так: вначале перережу все жилочки… Тупым ножом. После… — Он закрыл глаза — то ли в изнеможении, то ли — от мрачной сладости картины возмездия. — Ну, ты все понял, брат мой…
— Все будет как надо, шеф, — кивнул оптимист Хьюи — с этого часа мой начальник, что смешно.
Меня и в самом деле разбирал смех; тайный, он щекотался нежной кисточкой внутри, — видимо, потому, что только я среди всех, кто вокруг, мог относительно точно предсказывать будущее, отсекая с его стремительно растущей ветви мертвые отростки не должного сбыться.
Но демоническая моя сила была кратка и иллюзорна ровно настолько же, насколько и власть надо мной бедолаги Хьюи.
Человек любит поднимать себя за уши. И время от времени такое ему удается. Что уже не смешно, а печально.
В истории существуют прецеденты.
Вертолет стрекотал в голубом эфире, паря над склонами предгорий, утюгами вперившихся в глади плато; зависал над котлами долин, закапанных оловом озер; тень его, дробясь в стреляющих всполохах кварцевых сколов, торопливо и нудно бежала по пустошам дикой земли, на чьи просторы взирали притихшие Хьюи с бандой и я — наискось, через двойное стекло иллюминатора, пытавшийся разглядеть срезанный конус горы с зубчатой стеной монастыря.
Клекот лопастей на миг оборвался, и у всех невольно вытянулись лица от чувства падения, но вертолет лишь качнуло набок, вновь взвыли двигатели, и по плавной дуге мы пошли на посадку, глядя на перекошенный горизонт сахарных голов вершин, на мчащиеся в глаза плоские крыши цзонга, на древний камень монастырских построек и белые домики рассеянной у подножия горы деревеньки.
— Садимся! — прохрипело в динамике.
— Ну, теперь командуй, док! — Хьюи нагло хлопнул меня по плечу. — Теперь ты у нас вроде как главный…
— Я попрошу, — строго начал я, — соблюдать дисциплину. Нам должны отвести места в монастыре. Будем же там гостями, глубоко почитающими хозяев. Так просил передать вам Старший брат.
Внимательное, но глумливое молчание было ответом. Негодяи, как и следовало ожидать, без твердой руки командира мгновенно распоясались, и пьянство, наркотики, громогласная похабщина, драки стали нормой сразу же, как только, овечками минув ложе Сухого Бамбука, они очутились в вертолете, где сидел уже явно нетрезвый пилот. Хьюи, поначалу рьяно взявшийся наводить порядок, был послан в длительный нокаут, после чего, отсморкав кровь и выплюнув зуб, повел скользкую политику заигрываний и либерализма. Закончиться благополучно она, конечно же, не могла.
До сей поры я воспринимал подонков довольно-таки равнодушно, подобно тому как взирает исследователь на возню крыс в клетке вивария; но здесь, на чистой земле сурового труда, древних таинств и вечных гор, присутствие этой дряни явилось испытанием удручающим. Крысы в храме. Живая, хищная скверна. Кто привел их сюда? Но да искупится грех невозможностью не совершить его…
Настоятель монастыря был знаком мне давно. Приветливый, добрый старик, он искренне обрадовался нашей встрече, но поначалу; затем откровенно помрачнел, глядя на пятнистую химеру вертолета, словно выплевывающую из своего нутра схожих, как капли некоего одного, сноровистых, мускулистых мальчиков Чан Ванли — выпивших, в походной кожаной униформе, с куражливым безразличием обозревавших местность.
— Мне нужны травы, — начал я, невольно заискивая. — Сейчас не лучшее время, но вот — оказия…
— Эта весна теплая и ранняя; люди успели собрать много трав для тебя, — прозвучал ответ.
— Мы заночуем здесь…
— Да, конечно. — Иссохшие пальцы легли на бусинки яшмовых четок. — Все верхние кельи свободны. Вечером я жду тебя. Мы можем говорить.