— А-а, долгоиграющая пластинка?..
— Совершенно верно. Одна сторона двадцать минут и другая сторона двадцать минут. Ансамбль Махавишну. Тягучая мелодия на фоне спятившего барабана. Мы смотрели фильм, наши общие похороны. Я бы расцеловал оператора.
— Я пойду, — сказал Белов, — да и вам не мешает отдохнуть.
Вместо ответа Джордж протянул ему руку и крепко стиснул ее.
Бэт изучала потолок, когда он вошел в ее комнату.
— Я уже думала, что тебе там плохо стало, — сказала она.
— Меня Джордж перехватил.
Белов сел в изголовье и погладил ее по волосам, как прилежную ученицу.
— Джордж нормальный парень, и он мне нравится.
— А мне не нравится, что он тебе нравится.
— Он помирился с Нэнси, и она сказала, что он Эл Пи.
— Кто? — спросила Бэт. — Эл Пи?
— Да, — подтвердил Белов. — Они смотрели фильм про ядерную войну и очень расстроились оба. Особенно Нэнси.
— Такая же дура, как и Джордж, — сказала Бэт.
Она была теперь тихой и нежной, и руки у нее были грустными, и она сама выключила свет. Они дважды пытались вздремнуть, но ничего из этого у них не вышло, каждый раз, когда он желал ей спокойной ночи и целовал в шею, она тут же поворачивалась к нему…
Последний день прошел в суматохе и сборах, хотя, казалось, и собирать-то было нечего. Бэт выстирала и нагладила ему рубашки и раза три переворачивала вверх дном несчастный чемодан.
Потом они все вместе обедали. Белов произнес какой-то жалостливый тост за хозяев, смутился сам и смутил других.
Бэт сказала, что для современного мужчины он слишком сентиментален, и прописала ему с утра холодную ванну.
Джордж засмеялся — лучше быть иногда сентиментальным, чем постоянно сопливым.
Мистер Хейзлвуд вспомнил, что в молодости он тоже был сентиментальным, но это не помешало ему добиться того, чего он добился…
В аэропорту все были сдержанны. Мистер Хейзлвуд вдруг спохватился и, взяв под локоть недоумевающего Джорджа, повел его с собой — выяснить, не задерживается ли московский рейс.
— Ты похожа на кролика, у которого отняли морковку, — сказал Белов, когда они остались одни.
— Если ты сойдешь за морковку, то, пожалуй, так оно и есть, — согласилась Бэт. — Ненавижу всякие провожания. Хорошо еще, что я тебя не люблю, а то хоть вой.
— А я так вообще еле дождался этого дня. Черт меня дернул ехать сюда, к какой-то ненормальной девчонке.
— К дуре…
— К мокрой курице…
— К репейнику…
— К пьянице…
— К холодной лягушке…
— Ну уж нет! — остановился Белов. — При всем желании не могу назвать вас холодной лягушкой, мисс Хейзлвуд. Тут вы явно перестарались. — Он обнял ее и прижал к себе. — Я буду встречать тебя в Москве. Мы поедем на Дон. Ты станешь казачкой…
— Все в порядке — через пять минут начнется регистрация, — сообщил Джордж. — Очень были рады. Надеюсь, вы… А что, Пол, неплохо бы. И думать нечего… Конечно, в любое время… Так и скажу — мой приятель из России. Вы не против. Ну, это едва ли. Слишком мало, слишком мало. Правда? Спасибо. Да, да, всего доброго!
— Я забыла, как ты назвал, кем я стану?
— Казачкой.
— Это что-нибудь особенное?
— У-у, что-то страшное! На кого ни взглянешь, он и с ног долой.
— А зачем мне, чтобы все с ног долой?
— У меня соперников тогда не будет.
— А ты боишься соперников?
— Не очень.
— Почему не очень?
— Потому что я лучше всех.
— Не задавайся.
— Скажешь правду, и еще оправдывайся.
— Я не слишком надоедливая?
— Ты нежная и красивая, как… не знаю кто.
— Ты больше никого не будешь любить так, как меня?
— Я не смогу так любить никого.
— Я буду еще лучше… там, у тебя. Не оглядывайся, когда пойдешь.
Обратная дорога была не короче, как водится, а длинней. Он читал, дремал, неохотно разговаривал с соседями, но время, подобно самолету, казалось, просто повисло в воздухе.
В Париже их продержали лишний час — по техническим причинам. Авиакомпании всего мира вольготно чувствовали себя за этой туманной формулировкой. По техническим причинам — и баста!
До лета еще два месяца. Лучше не думать об этом. Мать скажет: «Господи, да это-то еще откуда?! Все не как у людей. Чего она тебе, эта Америка, далась? Это, — скажет, — потому, что от рук отбился. При жене не учудил бы такого. А так — шаляй-валяй — до Америки добрался». Он решил не писать ей о своей поездке, чтобы не волновать.
Поджидая на остановке автобус, он вдруг сам и ответил на вопрос, родившийся еще при выходе из самолета: почему и откуда появилось такое ощущение ясности и покоя? Родной дом — это понятно. Здесь и стены помогают… Но ощущение какой-то новизны, несхожести с тем, что он чувствовал несколько часов назад, ощущение острое и внятное, вот только без названия — что это и откуда?
Воздух, понял он на остановке. Здесь совсем другой воздух; дотом привыкнешь и перестанешь замечать…
Самолет сберегает время, но крадет ощущение дороги. Будто тебя запаковывают в вощеную бумагу, перевязывают ленточкой и ты получаешь в подарок самого себя.