— Где? Бокс двести двадцать два, Вашингтон, Ди Си? Или в «Английском саду» в Мюнхене? «У микрофона — Павел Белов, известный советский журналист и литератор, поборник прав человека, представитель критически мыслящей молодежи в России. Месяц назад Павел Белов приехал в Соединенные Штаты по приглашению своей американской подруги, двадцатисемилетней специалистки по проблемам голографии, и решил остаться на Западе по соображениям политического и гуманитарного характера. «В тисках авторитарного режима» — так назвал он свой очерк, в котором дается объективная оценка бедственного положения армии инакомыслящих в Советской России». Так? Или по-другому? — Белов почувствовал, что ему уже не хватает воздуха.
Мистер Степлтон смотрел на него не мигая и как-то даже восторженно. Однако молчание, последовавшее за многословным представлением, постепенно стерло с его лица это умиленное выражение, и когда мистер Степлтон открыл рот, чтобы возобновить беседу, вид у него был если не решительный, то деловой, то есть лишенный какой-либо эмоциональной окраски.
— Вы несколько странно понимаете ситуацию, — сказал он. — Если вы любите девушку и хотели бы жениться на ней, то при чем тут политические мотивы и бедственное положение инакомыслящих в России? У вас не будет языковой изоляции, рядом — любимый человек, да и, по-моему, вы с симпатией относитесь к нашей стране…
— Не только я, — вставил Белов. — У нас вообще с симпатией относятся к американцам. К обычным, нормальным американцам, — добавил он после небольшой паузы.
— Не будем скорбеть о всех сразу, — сказал мистер Степлтон. — Я тоже люблю всех обычных русских, но сейчас меня больше заботит судьба одного из них, который никак не поймет, что ему искренне желают добра. В конце концов, вы можете поехать в Россию и написать там заявление.
— Кому, — спросил Белов, — заявление? Родине?
— Ладно, — примирительно махнул рукой мистер Степлтон. — Я бы не хотел, чтобы вы заподозрили меня в подстрекательстве, но неужели это преступление — жить в другой стране? В стране, которая тебе нравится, с девушкой, которую ты любишь? У нас из этого не делают проблемы, и я хоть завтра могу уехать в Англию или на Филиппины, и никто не будет считать меня изменником родины, которую я буду так же любить и считать самой лучшей на земле.
Не сами слова, а будто метрономом размеренная интонация мистера Степлтона произвела на Белова наибольшее впечатление.
— Это сложный вопрос, — начал он. — Боюсь, что не смогу объяснить вам все полностью, но попробую…
Мистер Степлтон, хитро прищурившись, устроился поудобнее в кресле — так ушлые дети сидят в ожидании сказки, которой заранее не верят.
— У нас действительно не очень-то поощрительное отношение к тем, кто уезжает из страны. И у правительства, и у народа. У народа, пожалуй, даже более резкое. За шестьдесят пять лет у нас было две больших волны эмиграции — после революции и во время войны с фашистами. Вы, наверное, догадываетесь, кто в основном уезжал. Те, кто ненавидел Советскую власть, ну и всякий сброд типа предателей. Поэтому эмиграция для нас — акт прежде всего политический, да и сама фигура эмигранта вызывает недобрые чувства, даже брезгливость какую-то.
— Но сейчас же не революция и не война, — возразил мистер Степлтон, и Белов даже обрадовался этим его словам. «Хоть не в пустоту говорю», — подумал он.
— Да, но между нашими системами есть кое-какие различия, не так ли?! И вы ведь выбрали для себя Англию и Филиппины, а не Советский Союз или Болгарию. А пойдите скажите своим друзьям, что вы решили переехать в СССР, — как они к этому отнесутся? Даже против желания, не очень-то одобрительно. И правительство, я уверен, не пожелает вам счастливого пути. Но главное не в этом. Главное в другом. В том, что не упакуешь в чемодан и не вывезешь с собой…
— Ну что ж, — пробубнил мистер Степлтон. — Наверное, здесь истоки вашего фанатизма. В том, что вы, как идолопоклонники, готовы обожествлять придуманные ценности. Прошу извинить меня за излишнюю резкость. Я не понимаю ваших ценностей, но уважаю страсть, пусть даже извращенную. Мне казалось, что ваше поколение освободится от этих нравственных пут.
— Любовь к родине вы считаете нравственными путами?
— Вам бы уже пора знать, что всякая любовь связывает человека. Разве влюбленный свободен? Разве он может объективно взглянуть на предмет своей любви?
— Хорошая мысль, — сказал Белов, — объективно смотреть на мать, которая тебя родила, и пытаться избавиться от ее нравственных пут!
В дверь настойчиво постучали, и Белов крикнул: «Войдите!»
— Мне очень жаль, — сказала Бэт, стоя в дверях, — но некоторое время истекло.
«Интересно, — подумал Белов, — не с ее ли согласия велись эти переговоры?»
— Ну что, Пол, — прогудел мистер Степлтон, — был рад познакомиться с вами. Держите его покрепче, Бэт. А нам с Мэгги пора.
Едва ли мисс Райдерс предполагала уйти так скоро, да и мистер Хейзлвуд заметно расстроился.
— О чем он говорил с тобой? — спросила Бэт.
— А ты не знаешь?
— Я не имею привычки подслушивать мужские разговоры.