— Вот-вот, — обрадовался Белов. — У нас с ним был мужской разговор. О любви и дружбе между народами.
— Вы говорили про меня?
— И про тебя тоже.
— А что вы говорили про меня?
— Только хорошее. Мистер Степлтон очень печется о твоей судьбе. Он хотел узнать, что я за гусь.
— Ты не послал его к черту?
— Нет, но одно время у меня было такое желание. А потом — ты же сама просила быть с ним повежливее.
Он долго не мог уснуть в эту ночь. Бэт пристроила голову на его руку и уже через пять минут стала посапывать, а он лежал, боясь пошевелиться, и думал о мистере Степлтоне. Потом думал о Бэт. Потом о себе. Потом обо всех вместе. Потом поцеловал Бэт в щеку и высвободил руку.
Они ходили по музеям: Гуггенхейма, современного искусства, в Линкольновский и Метрополитен. Это было большой глупостью за день обходить два музея. Свезенные со всего света образцы человеческого гения мелькали перед Беловым, как страницы необъятной книги, которую ему дали только на два дня. Он уложился в срок, но ничего не запомнил. Он больше смотрел на часы, чем на картины. Время теперь бежало без оглядки. Джордж помирился с Нэнси и заходил домой лишь переодеться. Мистер Хейзлвуд вечерами возился с какими-то бумагами и рано ложился спать. Дважды Белов звонил Галине Афанасьевне в библиотеку ООН, и дважды вежливый голос отвечал ему, что она в данный момент отсутствует. Он хотел услышать русскую речь и сам сказать что-нибудь. Например: «Здравствуйте, Галина Афанасьевна! Это я, Белов Павел, мы с вами вместе сюда летели. Спасибо, все нормально. Да, был… видел… Потрясающий город… Конечно… Да… Американцы? Мы с ними чем-то похожи… Да… Как будто мать одна, а отцы разные… Точно. Правильно. Ну а вы как? Ну и отлично! Мужу привет от меня. Всего доброго, до свидания!»
Он был дома один: мистер Хейзлвуд с утра предупредил, что у него после работы «мальчишник», Бэт поехала повидать кого-то в лаборатории, а Джордж неизвестно где, то ли ругался, то ли целовался с Нэнси.
Первой появилась Бэт, и он спросил ее, как поживает мадам Голография.
— Она страшная зануда, — сказала Бэт и протянула ему пакет.
Он достал из него что-то похожее на фотографию и увидел бульдожью морду. Обычную, мастерски снятую бульдожью морду.
— Подожди, — остановила его Бэт. — Это надо смотреть не так.
Она взяла фотографию и выключила свет.
— Пересядь вот сюда, — скомандовала она, — и смотри левее центра.
Он чуть не вскрикнул от восторга и от испуга. Морда была живой, живее быть не может. Кажется, она даже недовольно зарычала, обнажив синеватые клыки.
— Это голограмма, — сказала Бэт. — Ты видишь сейчас действительное изображение, объемное, а есть еще мнимое. Его увидеть легко, но очень трудно устранить. Симпатичная собачка?
— Прямо собака Баскервилей, — сказал Белов и отпустил подлокотники. — Она нас не съест?
Бэт хмыкнула и сунула палец в бульдожью пасть.
— Она у нас послушная собачка. — И погладила ее по голове.
— Подойди-ка поближе, — распорядился Белов. — Хочу посмотреть на тебя левее центра.
— А не испугаешься? — засмеялась Бэт.
Он поймал ее за руку и притянул к себе.
Фырканье и скрип, прилетевшие в их темную комнату со двора, вразнобой доложили о прибытии мистера Хейзлвуда.
— Президент ввел эмбарго на продажу зерна России, — доложил он, едва переступив порог. — Я думаю, для вас это не очень хорошая новость, Пол?
— Это катастрофа, — сказал Белов. — Надеюсь, он разрешит мне захватить с собой несколько буханок? Как вы думаете, мистер Хейзлвуд, меня не задержат в аэропорту с «особым манхеттенским»?
— Я не уверен, что ваши руководители так же весело прореагируют на это сообщение.
— Нет, конечно. Просто договорятся с кем-нибудь еще, кто посерьезней как торговый партнер…
— Как прошел «мальчишник»? — спросила, меняя тему, Бэт. — Вспоминали былые подвиги?
— Да, — подтвердил мистер Хейзлвуд. — Теперь только и осталось, что вспоминать. Пол, вы тоже подшучиваете над своим отцом?
— Иногда, — сказал Белов, — и ему это очень нравится.
Он выходил из ванной, когда появился Джордж. Три бессонные ночи не прибавили ему сил и не украсили его наружность, но, заметив Белова, он довольно рассмеялся.
— Голый человек, Пол, — произнес он, — вот что нужно миру. Голый человек не может думать о войне.
Белов поправил полотенце, которое он обмотал вокруг бедер.
— Вам ведь наплевать сейчас на все, — продолжал Джордж, — потому что вы голый. А голый человек думает лишь об одном — о другом голом человеке. И приказ о наступлении голый человек не может отдать — его же все поднимут на смех! Голый человек — это наше спасение, Пол. И не стойте столбом! Ваша фигура действует мне на нервы. Женщины страшно любят худых и длинноногих, а я не худой и не длинноногий, черт вас побери!
— Но у вас, наверное, есть какие-нибудь другие достоинства? — предположил Белов, усаживаясь в кресле.
— Уйма! — махнул Джордж. — Женщины просто в восторге от меня. Нэнси сказала, что я Эл Пи, особенно когда выпью.
— Это что — особый вид извращенности? — спросил Белов.
— Вы не знаете, что такое Эл Пи? — удивился Джордж. — Вы же музыкант и не знаете, что такое Эл Пи?