Остатки сна развеялись в момент. А я опять дёрнулась, вновь перевернулась и распахнула глаза. И мысленно застонала.
О чёрт! Я же… мы же… Мама дорогая!
— Так что? На пары пойдёшь? — даря лёгкую улыбку, спросил декан нашего факультета. — Или…
Договорить Эмиль не потрудился, вместо этого наклонился и поцеловал в подбородок. Я же окончательно растерялась и слегка запаниковала — вот что мне сейчас делать, а? Как быть?
Чёрт! Я ни разу в жизни не просыпалась в постели мужчины! Тем более мужчины, с которым у меня был… Ой! Блин! Блин блинский! Мы же с ним… у нас же… О нет!
Моя реакция на происходящее секретом, разумеется, не стала — норриец прекрасно всё видел, и выводы, как понимаю, сделал. Но, вопреки ожиданиям, насмехаться или язвить не стал.
— Ну чего ты испугалась? — улыбаясь, спросил он. — Только не говори, что меня.
Я отчаянно замотала головой, хотя…
Блин! И всё-таки! Что делать-то?!
— Ладно, потом расскажешь, — смилостивился Эмиль. — Сейчас только на один вопрос ответь: на пары пойдёшь?
Я истово закивала и, подтащив простынь к подбородку, села. В отличие от Глуна, который был уже одет и даже причёсан, я оставалась в том же виде, в каком заснула.
Быстрый осмотр помещения дал отличный результат — все мои вещи нашлись сразу, они висели на противоположной спинке кровати. Вот только отбросить простынь и подняться, чтобы дотянуться хотя бы до халата, пороху не хватало. Ведь это означает предстать перед Эмилем обнаженной, а я… Да, чёрт возьми, стесняюсь!
Ну и что, что мы переспали? Это было ночью, в тусклом свете магических ламп! И я была совершенно пьяна от его поцелуев, зато теперь — трезвее стёклышка. Плюс — за окном солнечное утро, и в спальне до неприличия светло.
Из круговорота панических мыслей вырвал тихий смех Эмиля. Ещё миг, и мужчина поднялся, сообщив:
— Я подожду в гостиной.
Удивительно, но он и в самом деле вышел, оставив одну. И пусть я не видела лица, но точно знала — покидая спальню, Эмиль фон Глун улыбался.
Чёрт!
Я не то что оделась, а буквально запрыгнула в свой неприличный ночной комплект. А пояс халата завязала аж на два узла — чтобы наверняка и во избежание. Шустро пихнула ноги в тапочки, которые обнаружились здесь же, у кровати, и, расчесав волосы пятернёй, направилась к двери.
Справиться с вихрем эмоций даже не пыталась, слишком хорошо понимала, что унять их не смогу. Зато мне удалось сконцентрироваться на конкретной цели — возвращении на чердак.
Глуну, как понимаю, сплетни о романе со студенткой совсем не нужны, так что он, непременно, прикроет. А если же нет, то… Блин, никаких «если». Глун меня не подставит. Ни за что!
С этими мыслями я дёрнула ручку двери и вышла в гостиную, и испытала толику удовольствия, осознав — моё столь быстрое появление стало для Эмиля неожиданностью.
— Уже? — подтверждая догадку, спросил он. — Какая ты, однако, шустрая…
Сам шпион норрийский стоял в этот момент у большого настенного зеркала, расположенного возле входной двери. И высказав своеобразный комплимент, опять к зеркалу повернулся.
— Крак, ты меня слышишь? — позвал он. — Ответь, будь так добр.
Я не сразу сообразила, что Крак — сокращение от Кракозябра. Вернее, поняла это лишь когда из зеркала, которое, как и прежде «транслировало» исключительно отражение Глуна и гостиной, донеслось:
— Да, слышу.
— Скажи Мелкому, чтобы доступ на телепортацию дал.
— Готово, — после короткой паузы, ответил монстр.
Меня по-прежнему захлёстывали эмоции, но я всё равно нахмурилась. Что ещё за доступ? Доступ на телепортацию куда?
Ещё через полминуты, когда Глун подошел, обнял за талию, и увлёк в рассечённое огненной молнией пространство, отгадка нашлась — Эмиль просил разрешить телепортацию на чердак. Вот теперь-то мне вспомнилось, что подобное уже было — кажется, Дорс объяснял, что на территорию твира без особого дозволения переместиться невозможно.
Но это частности. И вообще, в данный конкретный момент вопрос доступа был неважен. Куда больше занимал тот факт, что я предстала перед домочадцами в компании мужчины с которым буквально сегодня ночью… Блин!
Да, я по-прежнему понятия не имела, как реагировать, и, увидав «котика» с Зябой, залилась жгучим румянцем. А зараза синеглазая, прежде чем исчезнуть, наклонилась и поцеловала, нагло прикусив нижнюю губу.
Всё. Аут. И сердце бьётся уже не в груди, а где-то в горле. Ещё ноги подкашиваются, а желание провалиться под землю, наоборот, крепнет.
И самым последним, отдельным пунктом — в голове пойманной птицей бьётся мысль: мне ведь не почудилось, Глун в самом деле переиначил прозвища моих домашних «под себя»? Кузьма у него Мелким зовётся, а Зяба…
— Зяб, а как Глун тебя называет? — Я знала, но не спросить не могла.
— Крак, — ответил монстр невозмутимо.
— И ты… позволяешь?
— А почему нет? — откликнулся кшерианец. — Как по мне, это сокращение гораздо лучше, чем «Зяба». Крак — это по-мужски, а Зяба…
