— Миша! — крикнул ребенок, опередив мать.
— Вот, Миша, — сказал Пантелеев, хлопая его по плечу. — Мы вас тут в обиду не дадим.
Встал от костра Игнатюк, оправил шинель, прямой походкой медленно подошел к женщине.
— А вас, извините, как звать? — спросил он. — Мы тут, знаете, костер сварганили, картошечку принесли, присаживайтесь…
— Игнатюк! — раздалось со стороны костра.
Это был лейтенант Старцев. Он хмуро глядел на Игнатюка, грозя ему пальцем.
Игнатюк растерянно кивнул.
— А женщину и ребенка накормить? — сказал Старцев. — Присаживайтесь.
Игнатюк почесал затылок под шапкой, показал им рукой на костер с котелком.
Женщина рассказала у костра, что ее зовут Анна и ее муж воюет где-то под Москвой.
Вышло солнце, и снег белыми искрами слепил глаза — приходилось жмуриться и отворачиваться. Давно не было такого солнца этой зимой. Здесь, у огородов на окраине Недельного, где расположились бойцы, с этим солнцем и этим чистым снегом, с этой женщиной и мальчишкой, уплетающим горячую картошку за обе щеки, на секунду могло даже показаться, что нет никакой войны и все это было дурацким сном. Но рядом с костром сложены в пирамиду винтовки, и хромает сержант Громов — оцарапало пулей бедро по касательной, — и все еще стоят перед глазами трупы немцев на обледенелой дороге.
Селиванов грел руки у костра и думал, что этот бой вышел на удивление легким и удачным, но так было не всегда и так будет не всегда. Сегодня отделались от смерти, а завтра? А послезавтра? Пантелеев сказал мальчонке, что наши пришли насовсем, но это может оказаться совсем не так…
А дома, в Ленинграде — мама, папа и пес Альберт.
— Слушай, Селиванов, — сказал Пантелеев, закуривая самокрутку и прищуриваясь от яркого солнца. — Вот ты человек образованный. Скажи-ка мне, как происходит, что люди в зверей превращаются? Вот немцы. Вроде такие же, как мы. Две руки, две ноги, голова на плечах… Да и кровь такого же цвета. Так что случилось-то с ними? Европейская, мать их, нация, культурные люди, а в таких зверей превратились. Деревни сжигают, баб с детьми убивают, в рабство людей угоняют. Почему так? Что должно у человека в голове перещелкнуть, а? Или они родились такими?
Селиванову всегда было смешно, когда его называли образованным. Будто профессор какой-то…
— Человек не может родиться таким, — покачал он головой. — Но условия жизни, воспитание, массовый психоз вокруг играют свою роль. Их же там Геббельс накачал пропагандой по самое не балуй. Вот, мол, есть мы — борцы за светлое будущее великой Германии, избранная раса. А есть недочеловеки, враги, которые как бы, понимаешь, и не люди вовсе. А раз не люди, их можно спокойно убивать и сжигать живьем. А когда все вокруг начинают так думать, ты тоже этому поддаешься. Тебе говорят: можно быть зверем, можно освободить свое внутреннее чудовище и не стесняться. Вот и не стесняются.
— Все равно в голове не укладывается, — сказал Пантелеев. — Вот у этих дохлых фрицев… Наверняка их дома какая-нибудь фрау с большими сиськами ждет. Мама, папа, братья. Они ведь с ними нормально себя ведут. Как люди. Наверняка и они любили, и их любили…
— А нам какая разница? — зло прервал Игнатюк. — Они убивать нас сюда пришли. Нас, наших мам, пап, братьев, жен. Убивать! Или мы их, или они нас. Тебе что, жалко их стало?
Пантелеев затянулся махоркой и сплюнул в снег.
— Не жалко. Просто понять пытаюсь, как такое может произойти.
— Потом будем понимать, — отрезал Игнатюк. — А сейчас их надо убивать. Вот повесим Гитлера за яйца на Красной площади, а потом можно будет и пофилософствовать.
— Справедливо, — сказал Пантелеев.
— Справедливо, — повторил Селиванов.
Миша и его мать слушали их молча, уплетая горячую картошку.
После обеда выдалось время подремать на сеновале, укутавшись драными одеялами и полушубками. Разморило горячей едой, свалило с ног накатившей усталостью, и Селиванова вырубило почти сразу.
Ему снились черные тени с красными нимбами, которые он видел ночью в храме. Нарисованные святые, чьи лики искажены огнем и копотью. Без лиц и без глаз, пляшущие на старинных облупленных стенах, простирающие руки к небу, глядящие в никуда, потому что не видно их глаз, и над ними — пробитый купол храма, в котором сияют редкие звезды.
Тени росли, становились все больше, протягивали черные руки прямо из стен, отрывали ноги от пола, шагали наружу, в кирпичную крошку и ржавые осколки, шли к Селиванову и обступали его со всех сторон.
Черные, страшные и безликие.
Встали вокруг Селиванова ровным кругом, ослепляя красным сиянием нимбов, и черные края их силуэтов растворялись в горячем воздухе, пахнущем гарью.
А потом — точно солдаты по команде — они пошли к нему, окружая спереди, справа, слева и сзади.
— Что опять дергаешься? — недовольно пробормотал Пантелеев, дремавший рядом. — Дай хоть сейчас поспать…
