– О, так ты решила больше не притворяться бедной и несчастной? Решила показать свою звериную сущность? – Человек рассмеялся и подошел ближе. В падающем из окна тусклом свете девушка увидела жестокую улыбку и злые глаза. – Ты покалечила моего отца, знаешь, сучка? Твои когти хоть и не выглядят острыми, но ты поцарапала его очень сильно. Мы долго не могли остановить кровь. А может, ты и проклясть его успела? Чего ты так свирепо смотришь? Думаешь, я тебя боюсь? Хотела жить с людьми и стать одной из нас? Знавал я твоего папашку. Он бросил твою мать с пузом и сбежал. Оборотни не заботятся о своих щенках? Глянь, какая ты жалкая. Мать свою сгубила, а отцу и даром не нужна. Эти твои звериные глаза... Не смей так на меня смотреть, сука!
Она не могла возразить, не имея голоса, не могла ударить его, потому что была слаба. Но она могла смотреть с ненавистью, которой еще не знало ее невинное сердце, с такой яростью, с какой смотрит на охотника затравленный гончими зверь.
«Ненавижу! Я вас всех ненавижу!» – говорил ее взгляд.
– Мелкая сука!
Мужчина присел рядом на корточки и достал из кармана складной нож.
Щелчок.
– Больше ты не будешь так на меня смотреть!
Следующий день превратился для Лизы в размытое грязно-серое пятно с запахом крови. Каждый, кто проходил мимо, считал обязательным бросить в нее камень. Трижды прибегали мальчишки: сын Энны, Дан и его младший брат. Один раз они явились с палками, в другой – с кучей камней. В третий раз один из них вылил ей на спину кувшин кипятка. Лиза запомнила, как он весело хохотал, напевая своим мерзким, еще не сломавшимся и похожим на скрип несмазанных дверных петель голосом:
Чаще всех бросала камни и ругалась жена мясника. Но она делала это издалека, боясь подойти ближе. Были и те, кто смотрел на девушку-оборотня с жалостью. Одна женщина даже принесла ей воды, но не сняла ошейник, не отпустила. А еще маленькая девочка, улизнув от бабушки, прибежала к Лизе и долго сидела рядом, то плача и пытаясь расстегнуть ошейник или сломать цепь, то поглаживая своей маленькой ручкой грязную повязку на руке девушки, шмыгая носиком и что-то бормоча, пока не пришла старуха и не утащила ее домой.
Боль была постоянной, не отпускала ни на миг. Лиза скоро привыкла к ней и просто спала или бредила, свернувшись в клубочек на влажном от тумана покрывале. На третий день она почти не шевелилась. Лишь сидела под перекладиной, обхватив колени руками и положив на них подбородок.
Пока она была без сознания и мучилась от жара, кто-то приходил, обрабатывал ее раны пахучей мазью и менял повязку на руке, хотя толку от этого не было. Иногда на покрывале лежала еда и стояла чашка с водой, но их обычно утаскивали мальчишки. Некоторые жители вообще забыли про оборотня и только бросали в ее сторону короткие равнодушные взгляды или камни, а потом отправлялись по своим делам. Пару раз Лиза швыряла камни в ответ, и тогда на нее обрушивались проклятия, куски старой черепицы и удары. В итоге ей стало на все и на всех наплевать, она никого не слушала, отгородившись от мира завесой грязных волос и оглушающего оцепенения, в котором пробыла еще один день.
На четвертую ночь высокая температура не спадала, мысли путались от галлюцинаций, но Лизе было уже не так страшно. Она словно отупела от всего происходящего и правда превратилась в зверя, который может только пить, спать и выть, неспособный на человеческую речь.
Утром боль вдруг ушла. Ее тело лежало все там же, а сама она стояла рядом и смотрела на него. Пусть девушка и смирилась с тем, что ей не сбежать и не вызвать у людей сочувствие, но вот так умирать... Это было слишком ужасно, слишком несправедливо! Но у нее больше не было ничего, даже тела, чтобы что-то изменить.
Позже она видела, как пришел дядя Йен, как он, этот трус, не осмелившийся хотя бы попытаться защитить ее, отстегнул ошейник, завернул искалеченное тело в покрывало и куда-то понес. Лиза хромала за ним, рыча ругательства, о существовании которых раньше даже не подозревала, но успела выучить за эти дни.
– Ненавижу тебя! Почему ты не помог мне? Почему?!
Йен унес ее за город и закопал там, где была могила ее матушки, потом нарвал два букета полевых цветов и положил их на оба холмика: на старый, и на совсем свежий. Опустившись на траву, мужчина вытер слезы со щек перемазанными в земле руками и заговорил:
